оглавление канала, часть 1-я
Волк, казалось бы, совсем неторопливо трусил впереди, но Глеб буквально выбивался из сил, в своих не очень удачных попытках догнать серого посланника. Несколько раз он терял Лютого из виду, и только ориентировался на цепочку волчьих следов с редкими каплями ярко-бордовой крови по краям. Глеб подумал, что волку этот переход тоже стоил немалых сил. Пару раз волк останавливался и поджидал людей, глядя на них глазами, в которых Глеб видел снисходительную иронию, которую раньше никак не мог заподозрить у зверя. Рядом с Лютым, ему и в голову не могла прийти расхожая фраза, что, человек – царь природы. Более беспомощного существа, чем человек трудно было сыскать сейчас в тайге. И Глебу, почему-то, вдруг сделалось стыдно перед волком, за все эти вертолетно-снегоходные охоты, где люди, практически безнаказанно, не подвергая себя ни малейшему риску, убивают существ намного превосходящих их самих в честности, достоинстве и благородстве. Он, остановившись на несколько минут, чтобы передохнуть, неожиданно для себя самого, проговорил виновато:
- Ты прости нас, брат… За все прости…
Если бы он мог поверить, что волки умеют улыбаться, то сейчас подумал бы, что волк ухмыльнулся. Лютый раздвинул пасть, обнажая клыки, но не в грозном рыке, а именно что, в ироничной ухмылке. Подоспевший сзади Ивашов, чуть задыхаясь, спросил:
- Ты с кем это тут разговариваешь?
Глеб, нисколько не смутившись, серьезно ответил:
- Да вот… У Лютого прощения прошу за все человечество.
Ивашов недоверчиво глянул на друга, ища на его лице хотя бы тень усмешки. Но, встретившись с серьезным взглядом его синих глаз, несколько опешил. Потом, перевел взгляд на ухмыляющуюся морду волка, и поспешно проговорил:
- Ну … Это… на всякий случай, и меня прости…
У Сергея при этом было такое потешное выражение его круглой физиономии, будто у ребенка, которому взрослые дали в руки чемоданчик и сказали, что теперь ядерным арсеналом страны управляет именно он, Сережа Ивашов, что Глеб едва удержался, чтобы весело не фыркнуть. Ну что ж, каждый свой путь к истине проходит сам. И можно было только порадоваться за майора, который только сейчас начал прозревать на этом пути.
Немного отставший от них Ёшка, подлетел сзади, и вопросительно уставился на друзей:
- Ну, и чего замерли? Неужто, пришли?
Глеб, все же, не смог удержаться от улыбки при взгляде на охотника, на его лицо в обрамлении снежного куржака, из глубины которого поблескивали азартом его плутовские глазки.
- Вот, Лютый дал нам немного передохнуть перед подъемом. – Спокойно, без иронии ответил он.
Ёшка с ухмылкой бросил:
- Дожили… Волка благодарим за то, что не загнал до смерти…
Впереди им предстоял каменистый участок с подъемом на небольшой перевал. Силы для этого подъема были нужны немалые, и небольшой передых был сейчас как нельзя кстати. А трудность состояла в том, что, скорее всего, лыжи пришлось бы снять. Слишком часто стали попадаться выступы камней, переходящих в осыпи, с которых ветром почти полностью сдувало снежный покров.
Лютый еще постоял немного на самом гребне, а потом скрылся, перевалив его, не дожидаясь больше людей. Глеб торопливо снял лыжи и с сожалением глянул на них. Тащить лыжи с собой на гору было очень неудобно и тяжело, но и оставить их здесь он считал неправильным. Ведь никто не знал, где окончится их путь, и опасался, что там, внизу за перевалом, лыжи им могут опять понадобиться. Ёшка, не обращая ни на кого внимания, скинул лыжи, обмотал их веревочной петлей и ловко закинул себе за спину. Тоже не очень удобно, но, зато, руки были свободными, а это при подъеме в гору было просто необходимо. Посмотрев, как маются его товарищи, не зная, как прицепить свои подволоки[1], с тяжелым вздохом достал моток веревки, быстро и умело сделал петли, и со вздохом снисхождения кинул их Глебу и Сергею. Его физиономия при этом выражала снисходительное неодобрение неприспособленностью своих спутников к подобным ситуациям в тайге.
Вскоре, они уже карабкались по обледенелым камням наверх. Подъем был трудным, и Глеб подумал про Варну. Наверняка ведь она шла тоже этим путем. Каково ей, молодой девушке было пробираться здесь среди скал и осыпей, где в любой момент можно было подвернуть, или, еще хуже, сломать ногу. Но потом вспомнил о ее легком беге поверх сугробов и только покачал головой, будто отвечая на собственные мысли. Ему придется еще не раз изумляться ее способностям, воспринимая их, как некое чудо, если… И тут же себя одернул. Опять это дурацкое «если»! Никаких «если» нет и быть не может! Есть только стремление к намеченной цели, и усилия, прилагаемые для ее достижения. Нужно просто представлять все так, словно он уже этой цели достиг. Отпустить свои мысли в полет, думать только о том, как он будет действовать дальше, когда, а вовсе не «если», достигнет ее. И еще… С самого того момента, когда он почувствовал боль, которую испытывала Варна, он пытался понять, почему? Почему именно он так чувствует эту совсем незнакомую ему девушку, пришедшую из неведомых, былинных времен? Что у них с нею может быть общего? Неужели Ёшка прав, и это судьба? И опять ему пришлось призвать себя к порядку. В мистическую «судьбу» до этого времени он просто не верил, считая, что каждый человек сам выбирает себе судьбу. А вот Варна, кажется, так не думала…
Он поскользнулся на обледеневшем камне и еле удержался, чтобы не свалиться в небольшую расселину. Нужно сосредоточиться на дороге, иначе, он переломает здесь кости, и тогда уж, точно, не сумеет ничем помочь Варне.
Наконец, они взобрались на перевал. Точнее, это был не перевал, так, перевальчик, хребет небольшого холма, начало предгорий. Они с некоторым облегчением выдохнули, и стали осматриваться по сторонам. Тяжелее всех при подъеме, конечно, было Ивашову. Отвыкший от таких нагрузок и переходов, он дышал выкинутой на берег рыбой, широко открывая рот, время от времени хватаясь за сердце. И сейчас, тяжело выдохнув, он присел на ближайший камень, отмахнувшись от Ёшкиного замечания, насчет «застудишься». Солнце уже почти коснулось горизонта. Будто ящерица-круглоголовка, буквально ввинчивающаяся в момент опасности в песок, мутное светило зарывалось в свинцово-серые тучи, наползающие с запада. Ёшка внимательно всматривался в горизонт, обеспокоенно цокая языком.
- Ночью будет буран. Надо бы укрытие поискать…
Глеб, нахмурившись проговорил, делая ударение на первом слове:
- Надо бы Варну до темноты найти…
Ёшка, начавший было оправдываться, что мол, это-то само собой, но и укрытие - вещь немаловажная, тем боле, что… Но тут их маленький диспут прервал Ивашов. Наконец отдышавшийся, он, указывая куда-то вниз с холма рукой, возбужденно проговорил:
- Смотрите…! Что там внизу?
Все дружно посмотрели в указанном направлении. Небольшая речушка, на самом берегу которой были видны сломанные кусты, плотно, словно асфальтным катком укатанный снег, с темно- красными, почти черными пятнами, и с краю этой площадки, какая-то куча, не то наваленных мелких камней с растительным мусором, не-то нагромождение какого-то старого, подранного тряпья. Чуть в стороне, немного выше по склону Глеб увидел волка. Лютый сидел на задних лапах, и, и опустив голову к чему-то, лежащему возле его ног, жалобно, совсем по-щенячьи, сулил. Глеб несколько секунд вглядывался в это «что-то», а потом, скинув тяжелые лыжи из-за плеч, большими скачками, больше не озадачиваясь проблемами собственных сломанных или вывернутых ног на скользких, обледенелых камнях, помчался вниз. Ивашов только успел крикнуть ему вслед:
- Глеб!! Ты куда?! Постой…
Но друг его уже не слышал. Он бежал так, как ни бегал никогда в жизни. Ему даже показалось, что он стал, как Варна, едва касаться ногами поверхности сугробов. Задыхаясь от бега, он подлетел к месту, где сидел волк. Девушка лежала на снегу лицом вниз, чуть вытянувшись вперед, словно она пыталась куда-то доползти, но не сумела. Рука, которую почти не защитил кожаный наплечник, была разодрана чьей-то когтистой лапой. Кровь на ране уже запеклась, оставалось только темно-бурое пятно на снегу. В расплетенной до половины косе, застряли хвоя, мелкие веточки и кусочки коры. Глеб было кинулся к ней, но волк, до этого казавшийся таким мирным, почти домашним, вдруг вскочил на четыре лапы, низко опустил голову и оскалил окровавленную пасть. Утробный рык, похожий на дальний отзвук приближающейся грозы, родился у него в горле. Глаза смотрели на Глеба зло. Но в их глубине, мужчина это явно видел, затаилась болезненная тоска. Человек сделал маленький шажок, но волк не отступил. На его загривке дыбом встала шерсть, было видно, как напряглись его мускулы под плотной шерстью. Похоже, Лютый готовился к бою. Тогда Глеб опустился на колени, чтобы их глаза были примерно на одном уровне, и тихо заговорил:
- Лютый, я не смог ее защитить, ты – смог. Ты славно бился. Теперь, позволь мне помочь ей. Иначе, она может умереть. Ведь ты же сам позвал и привел меня сюда, к ней. Я пришел. Я не сделаю зла.
Он говорил медленно, сдерживая внутренне нетерпение, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и уверенно. Шерсть на загривке волка опала, он опять сел копилкой, заскулил, и стал лизать девушке лицо. Глеб, не вставая с колен, подполз поближе, и очень бережно, перевернул Варну на спину. Вздох облегчения вырвался у него из груди. Она была жива. Он тихо позвал ее по имени несколько раз. Веки ее дрогнули, она открыла глаза. Глеб сомневался, видела ли она его. Ее взгляд был устремлен в небо, будто она видела там что-то, что не дано было увидеть самому Глебу. Спекшиеся губы едва разлепились, и она тихо прошептала:
- Подземелье… Нужно его закрыть… Не то он догадается… - И после этих невнятных слов, потеряла сознание.
[1] Подволоки – охотничьи лыжи в терминологии таежных охотников.