рассказ
Наташа каждое утро махала камере наблюдения.
Она вышла на новую работу, и вся территория завода была увешена этими камерами. На парковке, на столбах вдоль дорожки от проходной к зданию заводоуправления, на углах построек, на каждом пролёте лестницы. Говорили, что в цеху (здесь все говорили «в цеху», хотя Наташа поначалу пыталась гнуть своё «в цехе») этих камер ещё больше. Ещё говорили, что директор и хозяин производства был из бывших военных и во главу угла ставил дисциплину, и вроде бы даже изображения с нескольких камер шли прямо на монитор в его кабинете.
Всё это Наташа узнала постепенно, не сразу. И так же постепенно она перестала замечать эти повсеместные камеры. Скрывать ей всё равно было нечего – приходила на работу она вовремя, в 9 утра уже сидела за компьютером, уходила даже чуть позже, чем все – на всякий случай.
Но вот одна камера – на лестнице, над самой дверью, ведущей на этаж, часто мигала маленьким синим огоньком. И Наташа в одно из зимних утр вдруг поняла, что камера ей подмигивает. Она остановилась, стянула с головы заснеженный капюшон и помахала в этот черный глазок. Камера снова мигнула синим, вроде как поздоровалась.
С тех пор каждое утро Наташа махала камере. Когда приходила на работу – и когда уходила. Камера неизменно подмигивала ей.
Наташа представила, что, например, каждое утро кто-то смотрит на неё. Возможно, даже директор завода, полумифический Эдуард Евгеньевич. Смотрит на неё, маленького незаметного ассистента конструкторского отдела, и здоровается и прощается с ней. Каждый раз от этой мысли на сердце у Наташи становилось теплее. А потом это тепло поселилось внутри, ширилось, ширилось, и превратилось… в привязанность. Да, наверное, в неё, анализировала Наташа. Прислушивалась к себе.
Представляла себе того человека, который каждый день подмигивает ей с помощью синего огонёчка. Может, он не очень красив, но точно очень добр. И участлив. И заботлив. И так же, как и Наташа, ждёт утра и вечера, чтобы послать ответный немой привет. Наташа несколько раз задумывалась о том, что, наверное, можно узнать, где и кто смотрит на неё через камеру, но… Она боялась. Боялась нарушить тонкую, воздушную, но совершенно осязаемую связь с этим неизвестным человеком. В принципе, решила Наташа для себя, ей не важно, кто это. Важно, что этот человек выделяет её среди других и посылает ей приветливые теплые сигналы.
Изображение со всех камер завода выводилось на пульт охраны. Крошечная комнатушка без окна напоминала центр управления полётами какой-нибудь космической миссии – два десятка мониторов разместились здесь по периметру трёх стен. И на каждый выводилось изображение сразу шести камер. Все изображения были мелкие, и только опытный взгляд, знающий всю территорию завода, все его закоулки, мог определить, на какой камере что происходит.
Люди, смотрящие в эти мониторы, менялись дважды в сутки. Маленькую девушку, которая утром машет в камеру на лестнице заводоуправления, первым заметил Семён Григорьевич, пенсионер, работающий на заводе уже больше десяти лет. Ну, машет и машет, никого это не удивляло. За годы напряженного вглядывания в эти мониторы сотрудник службы охраны столько всего видел, что удивить его уже было сложно, а о некоторых вещах и рассказать кому стыдно. Безобидный взмах ладошкой – мелочь.
Потом в одну из смен он увидел нетипичное движение на одной из камер, и понял, что девушка машет в камеру и в завершении рабочего дня. Камера висела высоко, со временем несколько запылилась, и лица девушки было не разглядеть. Но у Семёна Григорьевича даже немного кольнуло сердце – так она была похожа на его дочку Лизу, давно живущую за границей. Сейчас уже Лиза была крепкой и даже массивной женщиной, Елизаветой Семёновной, хотя в стране, где она жила, отчество, словно и весь род, было отрезано от её имени и от неё самой. А девчушка перед камерой напоминала мужчине Лизу-школьницу, Лизу-студентку: длинные гладкие волосы, ровный пробор, узкая ладошка. И даже плавное движение локтем, которое производила девушка, передавая кому-то невидимому привет, словно тоже было позаимствовано из воспоминаний Семена Григорьевича о давно ушедшей молодости и единственной любимой дочке.
Постепенно он привык видеть эту девушку, этот пробор и эту ладошку несколько раз в неделю – утром и вечером. И услужливая реальность незаметно для него расщепилась, и вот уже он чувствовал, словно туда, в большое здание заводоуправления (северная проходная, второй корпус, третий этаж) приходит его Лиза. Знал, что не может она быть там, а всё равно – тепло разливалось в его груди, когда в углу центрального монитора он видел эту девушку. Была как-то мысль поузнавать, что за сотрудница, но Семён Григорьевич отбросил её. На заводе три тысячи человек работает, найти можно, конечно, но придется спрашивать, неудобно как-то… Да и к чему?
Этот безмолвный диалог длился год. И завершился предновогодней встречей.
В конце декабря Наташа увольнялась. Подруга позвала её секретарем в небольшую строительную фирму. Ближе к дому, работа похожая, зарплата чуть выше, другая сфера, подруга опять же рядом. И Наташа решилась. Последняя неделя года стала для ней последней неделей перед тем, как окончательно расстаться с заводом, своей прежней жизнью и невидимым ей человеком за камерой.
Тридцатого декабря она собрала свои вещи в небольшой пакет, вышла на лестницу и постояла перед камерой на лестнице целую минуту. Смотрела, молчала и пыталась мысленно донести до своего невидимого собеседника то, как она благодарна ему за такое невесомое общение, за теплоту и участие. Камера подмигнула: человек «на той стороне» всё понял. Наташа прощально помахала в камеру, резко развернулась и побежала вниз. Ей ещё нужно было сдать пропуск на дальней, южной, проходной завода, где она была лишь однажды, когда получала этот самый кусочек пластика.
Прощального стояния перед камерой Семён Григорьевич не видел, потому что именно в этот день подменял заболевшего коллегу в бюро пропусков. Сидел в маленькой коморке на южной проходной завода и отчаянно скучал. Через стекло видел, как тоскливо скучает в неуютном углу проходной и обряженная в китайскую гирлянду ёлка. Он ждал наступления завтрашнего дня, своего ночного новогоднего дежурства, когда завод хотя бы на стуки замрёт, наполнится торжественной тишиной. Семён Григорьевич любил это чувство, сравнимое с радостью единоличного владения чем-то большим и важным.
В конце дня прибежала молодая девушка: волосы убраны под большую вязаную шапку, шарф до половины лица, бледная, брови с ресницами светлые, почти не видны – бесцветная девица какая-то. Молча просунула в окошко пропуск рукой в вязаной перчатке, следом, не снимая перчатку, расписалась в журнале. Попрощалась, ушла. Потом вернулась и, немного замешкавшись, спросила:
– Извините, а вы не знаете, почему у нас на заводе одни камеры подмигивают синими лампочками, а другие нет?
– С чего это они подмигивают, - буркнул Семён Григорьевич, - они мигают просто. Раз в 30 секунд. Мигают те, которые тут первыми ставили, старые уже камеры, а другие, новые, не мигают.
– А может человек камерой подмигнуть? – как будто даже возмутилась девушка.
– Какой человек?
– Ну… как вы. Охранник. Или другой.
– Нет, конечно! – ответ получился каким-то грубым, тут же укорил себя охранник, но сразу успокоил – вопрос действительно дурацкий.
– Понятно, - сказала девушка, развернулась и ушла.
– С Наступающим! – крикнул ей в спину Семён Григорьевич, чтобы как-то загладить свою грубость, но девушка уже не слышала его. Вышла из здания, и в открытую дверь ворвалась декабрьская метель, снег долетел даже до забившейся в угол ёлки.
В январе, несколько смен подряд не увидев девушку, которая машет по утрам и вечерам в камеру на лестнице (второй корпус, третий этаж), Семён Григорьевич наконец осознал, что она уволилась. И не сразу, но вспомнил замотанную в шарф и шапку девчонку с пропуском и дурацким вопросом про подмигивающие камеры. А когда вспомнил, стало ему горько, что так грубо ответил он ей. И заныл затылок, когда дошло, что спрашивала она про ту самую камеру на лестнице. И сокрушался: ну как не распознал-то он её? Как не догадался? А потом понял: просто совсем не похожа она на Лизку оказалась. Вот совсем. Потому и не узнал. Ведь не Лиза она. А как зовут – и не запомнил даже, мельком глянул на пропуск-то.
Старый дурак, сказал себе, придумал ведь чёрти чё. А в конце смены надел очки, достал телефон, ткнул на зеленый кружок мессенджера и, кряхтя, набрал дочери сообщение: «Лиза, пришли хоть свежих фотографий». И телефон быстро тренькнул ответным сообщением, и снова стало тепло на сердце Семёна Григорьевича, потому что с экрана ему улыбалась не только раздобревшая на заморском фастфуде дочка, но и два белобрысых внука в одинаковых футболках. Курносые носы, ямочки на щечках. Точь-в-точь Лизка в детстве.