#время_историй
Прослушали каландары песню, и один обратился к остальным:
— Уразумели вы, что он спел?
— Да, уразумели.
— Что же он говорит?
— Он говорит: вставайте, откочевывайте!
— Эх, друзья! Его слова "вставайте, откочевывайте" — это счастье божье! Счастлив будешь, если откочуешь благополучно. А его слова — "бей, Гёроглы, бей" — означают, что он хочет убить нас. Какая уж перекочевка.
Из другого угла выскочил один каландар. Этот был горяч, он крикнул:
— Ишь ты, песни его слушай, еще чего! Вставай и подавай угощение!
— Друзья, а что вы скажете, если еще до рассвета каждый из вас отведает горячего супа из маша? — спросил Гёроглы.
Суп из маша для курильщика опия все равно что наказанье божье, и каландары бросились избивать Гёроглы, крича:
— Погоди! Дай мне ударить!
— Бей его, покуда он не скажет "Хазрет кабла", — приговаривал старейший каландар.
— Джигиты, пните меня в голову разочков пять-шестъ, чтоб согрелась. А то голова совсем холодная, — кричал Гёроглы.
— А что? Думаешь, если мы пнем тебя в голову, так мир перевернется? Получай! — И каландары стали пинать его в голову, да так, что он ртом зарылся в землю.
— Ну, теперь хватит! — проговорил Гёроглы и вскочил на ноги.
Осмотрелся он по сторонам и увидел у двери шестопер каландаров — он был подвешен за темляк. Гёроглы схватил шестопер, накинул на руку темляк и одним прыжком оказался за порогом.
— Ах, проклятый! Ишь каков! Угощенья не поднес, да еще шестопером пугает.
С возгласом "алла" на Гёроглы бросились двое. Гёроглы огрел каждого по спине, да так, что они растянулись. Кидались на него и другие, но тотчас же в страхе отступали назад. Гёроглы бил по головам, разбивал их, как орехи. Каландары подумали: "Даже если вырваться из его лап, все равно придушит, проклятый!" Гёроглы стоял в дверях, широко расставив ноги, и каландары стали проскакивать у него между ног.
— А, вот ты где! — приговаривал Гёроглы и, перекинув шестопер, бил им через плечо. Кому в лоб попадет, тот катится прочь.
Гёроглы играл шестопером, поддразнивая каландаров:
— Ну, что же вы, угощайтесь, подходите!
Глядят каландары — ни вверху, ни внизу нет спасенья. А на пороге Гёроглы, возбужденный видом крови, стоит с горящими глазами. И тысячи золотых не пожалел бы теперь любой каландар хоть за мышиную норку.
"Пожалуй, довольно", — подумал Гёроглы, и отошел от дверей. Вырвались каландары на улицу и помчались из крепости в степь. Гёроглы, прикинувшись, что не может догнать их, бежал и покрикивал вдогонку:
— Ну, что же вы — жрите свое угощение!
— Не нужны нам угощения…
— Эх, проклятые! Для того ли из такой дали я добирался сюда, чтобы кормить-угощать сорок каландаров?! — с укором сказал Гёроглы и повернул назад.
Каландары отправились по домам. Несколько каландаров отдали богу душу с перепугу, у других от страха рот и нос обметало, три месяца оправиться не могли.
Гёроглы вернулся в мейхане. Выпил чаю и, покуривая, размышлял: "Трудно прожить год, живя пять дней в одном месте, пять дней в другом. Надо бы найти легковерного, недалекого человека, чтобы взял меня к себе приемным сыном. Так пройдет год, наступит срок, и великий господь возвратит мне коня".
Позвал он в мейхане одного торговца, да и продал ему все зерно. Выручку положил в карман и отправился на базар.
Шел Гёроглы по базару, заметил седобородого торговца и сразу понял, что это именно тот, кто ему нужен. Приблизился, опустился на колени и почтительно поздоровался. А старик вместо ответа ударил его в грудь тыльной стороной ладони.
— Почему ты бьешь меня, отец?
— Я ударил тебя потому, что падишах объявил через глашатаев: "Если с кем заговорит чужеземец на туркменском языке и тот примет его к себе в дом или если он станет разговаривать с чужеземцем, он будет казнен, а имущество его отдадут на разграбление, да еще будет взыскано десять золотых". Вот потому я и ударил тебя.
— Отец! Я не туркмен. Я долго жил среди туркмен, я знаю их язык, привык к туркменам.
— Коли ты не туркмен, то откуда же ты родом?
— Я родом из Беджана.
Оказалось, что мать этого старика тоже была из Беджана. Получилось, что старик чуть ли не родич ему…
— Земляк, а что ты тут делаешь?
— Некуда мне идти, отец, негде голову приклонить. Хотел бы я заменить сына тому, у кого нет сына, заменить дочь тому, у кого ее нет.
— Ох, у меня нет сына. Будь мне сыном!
— Отец! Неужели ты не видишь? Конечно, я твой сын, — с жаром ответил Гёроглы.
А когда кончился базарный день, взвалил на себя хурджин старика и пошел следом за ним, как сын. Старик расспрашивал Гёроглы о стране своей матери, о разных краях, проверял, знает ли он то-то и то-то. Ну а Гёроглы — где только он не побывал! Он все правильно называл — где мечети, где какой мост, где кладбище, заросшее гребенщиком, где каменные колодцы…
Придя в дом старика, он отдал ему всю выручку от продажи зерна.
— Да у тебя, сын мой, заработок неплох.
— Э, отец, если надо будет, я могу заработать и больше.
Чем же теперь стал заниматься Гёроглы? На другой день отправился он один на нишапурский рынок как каландар. Он шел, думая, что идет по прямой улице, но то и дело попадал кому-нибудь во двор, то в тупик. Заблудившись, глядел он в небо, стоял в растерянности. "Нет, это никуда не годится. Надо хорошенько знать улицы, иначе ничего не получится", — размышлял Гёроглы. Повстречал он четырех каландаров, которых не знал раньше. Пошли они вместе.
Выклянчив немного денег и кой-какую одежонку, шли они после окончания базарного дня. Гёроглы не знал дороги. Он громко разговаривал, а от его топота содрогалась земля. Один каландар сказал:
— Послушай, друг, ступай потише, да и говори вполголоса!
— А почему? — удивился Гёроглы.
— Да будет тебе известно, что идем мы как раз мимо конюшни Гыр-ата, коня суннита Гёроглы из Четырехгорного Чандыбиля. Если, проходя мимо, будешь шуметь, плохо тебе придется от падишаха.
О Гыр-ате Гёроглы как раз и хотелось услышать.
— Сколько человек его охраняют?
— Четыре конюха.
— А где ворота?
— Вон там, видишь?
Едва они поравнялись с воротами, Гёроглы сказал:
— О друзья! Я болен тяжелой болезнью. Вот-вот приступ начнется. В другие дни это случалось чуть позже.
— Слушай, друг, а что ты делаешь, когда у тебя бывает приступ?
— Обычно во время приступа я убиваю одного-двух человек. Если не пролью чьей-либо крови, болезнь не проходит. Как будет нынче, не знаю…
— Э, приятель, связались мы с тобой, видно, на свою беду. Пока не начался приступ, раздели по чести нашу добычу.
— Что ж, давайте разделим, — согласился Гёроглы и, скрестив ноги, уселся на краю супы: деньги он клал себе в карман, а одежонку каландарам бросал.
— Слушай, друг, так негоже! Дай и нам денег!
— А одежонки с вас не хватит?
— Мы же с утра ходим вместе и кричим все одинаково. Надо и деньги поделить, — возразил один каландар.
Гёроглы выкатил глаза, вытянул вперед руки и сжал кулаки.
— Смотрите, начинается моя болезнь! Началась уже…
Каландары перепугались и закричали:
— Мы согласны, мы согласны!
Гёроглы простился с ними…
Между тем зашло солнце, оводы перестали летать. Гёроглы подошел к воротам, толкнул их — они были заперты изнутри на замок. На другой стороне конюшни в стене было отверстие, через которое выкидывали навоз. Гёроглы сунул руку, да и сам кое-как протиснулся. Попал в конюшню и увидел Гыр-ата. Подбежал к нему, стал гладить, целовать его в лоб.
— О ты, мой бесценный, ненаглядный, мой верный товарищ в плохие дни, мой Гыр-ат, — восклицал Гёроглы.
Приглядевшись, увидел, что конюхи не разнуздали коня и оставили стреноженным, видимо, боялись подойти. И вода и ячмень — все было в каменном стойле. Да не дотянуться до них коню. Гёроглы снял узду, путы, подвел Гыр-ата к воде, к корму, снял седло и увидел, что оно врезалось в хребет, ребра коня пересчитать можно, в каждом глазу накопилось с кулак грязи.
Почистил коня Гёроглы, погладил, надел попону и направился в комнату для конюхов. Заглянув в дверь, увидел четырех конюхов: сидят, степенно ведут беседу, ждут, когда сварится мясо, месяц-то был рамазан. И Гёроглы стал ждать-поджидать.
Конюхи достали мясо яхна из котла и разложили на скатерти.
— Пусть яхна немного остынет, да и дойдет, а тем временем и наступит селалик. Подремлем часочек, а потом и за еду примемся, — решили конюхи.
Улеглись и тотчас уснули.
Гёроглы вошел в комнату, покурил, выпил чаю. На крюке висел хурджин. Гёроглы снял его, завернул в скатерть мясо яхна и уложил в хурджин. Сверху положил чайник, пиалы, чай, табак, сахар, набат — все взял, битком хурджин набил. Словом, так подчистил комнату конюхов, как удар молнии не подчистил бы. "Коли убью их, поймут, кто убил. Не буду уж связываться", — подумал он и запер дверь снаружи.
Затем Гёроглы направился в конюшню, перевязал хурджин поясом и через дыру в стене выбросил его на улицу. Ухватившись за пояс, выбрался и сам, карабкаясь, как обезьяна. Гыр-ат, увидев, что Гёроглы исчез, заволновался, зафыркал, жалобно заржал. Гёроглы вернулся, подошел к отверстию в стене и сказал:
— О мой Гыр-ат! Успокойся, скоро уж отниму я тебя у недругов. Да поможет мне в этом мой покровитель — Лев божий.
Перед рассветом Гёроглы воротился к дому деда и постучал в дверь.
— Кто там?
— Это я, отец.
— А, сын мой, ты вернулся?
— Да, отец, я вернулся.
— Где же ты разгуливал до сей поры, сын мой?
— Отец, хоть мы стали с тобой как сын с отцом, никогда не спрашивай меня, где я брожу.
— Ну, сын мой, ты, видать, не больно-то строгих правил.
— Э, отец, не подумай, что я вор или гуляка.
— А где же ты тогда гулял чуть ли не всю ночь?
— Ладно, я скажу, где был: в эту ночь ходил как каландар да заплутал, не мог найти наш дом. И вдруг я оказался у крепостных ворот. Там светилось одно окно. Я решил посмотреть, что за свет, и пошел туда. Зашел в комнату и увидел ханских поваров. Ну, а уж раз я попал туда, решил спеть одну-две песни "талхын". Я думал так: дадут что-нибудь за песнь — мое счастье, не дадут — бог с ними. Спел я им одну-две песни из Мешреба, приложив руку к уху. Это пришлось им по душе, и они дали мне немного мяса от яхна, которое готовили для хана.
И Гёроглы достал яхна и положил перед стариком.
— А еще повара сказали: "И это придется кстати такому, как ты, каландару", — и дали мне чай и табак, сахар и набат.
— Сын мой! У тебя хорошие заработки. Отдам-ка я тебе в жены свою дочь — одна она у меня.
— Не торопись, дед! О заработках я позабочусь, и у тебя ни в чем не будет недостатка.
Дед пошел в другую комнату:
— Вставай, старуха, вставай! Твой сын принес еду для селалика.
И они со старухой наелись досыта — до отвала, хороший устроили селалик.
О ком теперь пойдет рассказ? О Гёроглы.
Разве нет у него в крепости другой заботы? Проснувшись, заклинаниями он изменил свою внешность и стал прохаживаться возле конюшни, чтобы разузнать новости.
Взошло солнце. Начали подметать улицу. Гёроглы смотрел, следил за всем, желая все знать.
Уже высоко поднялось солнце, когда послышался звон колокольчиков, словно шел караван. Это ехала старуха, — раз в десять дней она сама давала воду и корм коню, смотрела, все ли в порядке. Ради нее-то и подметали-поливали улицу. А звон шел от колокольчиков, которыми были увешаны два скорохода, они шли справа от старухи, сопровождая ее. Гёроглы глазел, прикинувшись деревенским простачком, — так вот она, эта самая старуха! Сидит на великолепном иноходце, на мягкой подушке, за пояс заткнут нож с костяной рукояткой, такой большой, что рукоятка торчит на полтора геза выше ее головы.
— Эй, джигиты, кто это едет? Может, это мать вашего хана?
— Да ты совсем ума лишился, каландар! Разве ханская мать станет разъезжать по улицам?
— А кто же это?
— Это старуха, что сумела похитить и привести коня суннита Гёроглы из Четырехгорного Чандыбиля.
— Вот молодец! Да продлит аллах годы жизни ее! — сказал Гёроглы.
У ворот старухе помогли сойти с коня, открыли ворота. Увидев Гыр-ата, она словно остолбенела. Позвала конюхов и стала допытываться:
— Кто кормил коня, кто поил, кто ухаживал за ним?
— Это мы.
— Отвечайте правду!
Трижды сурово она спрашивала конюхов, но те уперлись на своем. Ведь если бы они сознались, что заснули ночью и коня кормил, поил и чистил кто-то чужой, старуха пожаловалась бы падишаху и их живьем бы закопали в землю.
— Ну, ладно! Выходит, вы сами можете кормить коня, сами можете ухаживать за ним…
Так сказала старуха, а про себя подумала: "В крепости появился или сам Гёроглы, или Сапар-Косе, или Бед-Рустем, или Дэли-Мятер. Надо сейчас же вернуться домой и никуда не выходить из своего дворца, испросив на то позволения шаха".
Выйдя за ворота, она вдруг застонала, заохала, притворившись больной. Гёроглы сразу разгадал ее хитрость. Бросился он к старшему скороходу хана, которого раньше знал.
— Вижу, состарился ты, трудно тебе служить, а мне хочется стать скороходом. Продай мне свое скороходское снаряжение.
— Ну, что же, бери, сын мой, бери. У меня до сих пор не было покупателя.
— Называй цену, дед!
— Сын мой, у такого молодца, как ты, денег небось хватает… Дай, сколько можешь, уважь старого человека.
Бубенчики скорохода стоили не больше одного золотого, — Гёроглы протянул деду десять золотых.
— Да принесет тебе скороходское снаряжение удачу!
— Да пригодятся тебе деньги для пира-застолья!
Гёроглы зашел в заброшенный дом и принялся навешивать на себя бубенчики. К лодыжкам он прикрепил по пять, к коленям по три, к локтям по восемь бубенчиков. Самый большой повесил на шею и успел прийти в крепость раньше старухи.
