...пишу и думаю - это каким добрым человеком надо быть по жизни, чтобы дочитывать чужую писанину до конца. Я вам так благодарна! Это как беззаветно надо любить людей, чтобы читать то, что они пишут. Они же все всегда пишут о себе. И я пишу о себе. И меня каждый раз поражает, что это может быть кому-то интересно. Спасибо вам до земли, попой в небо - вот какое спасибо!
Ну, ладно, не суть, я о другом хотела написать. Про нашу с Веркой жизнь с самого начала.
Про родителей я уже что-то рассказывала, но, конечно, не все, допишу потом. Бабушек-дедушек своих мы, так получилось, не знали совсем, и даже воспоминаний о них нет. Я просто не знаю, что чувствуют любимые внучата, это как слепой по рождению, который никогда не видел неба. Жалеет ли он? Вряд ли. Это упущение, конечно, но меня не расстраивает: невозможно ведь потерять то, чего никогда не было. Зато у нас была настоящая, без балды, любящая и заботливая мама, нет, МАМА. Которая без раздумий жизнь бы отдала за нас, так она нас любила.
Как так, строго спросите вы, ведь все, кто меня знает, читали мои воспоминания о маман, про которую я доброго слова не скажу, хоть вы меня режьте. - А вот так, отвечу я беспечно, потому что до наших восьми лет настоящей нашей мамой была собака. Пальма, Пальмира, или как ее называел папахен - Пальмишечка, она была дворнягой, но благородной, довольно крупной, рыжей. Было в ее облике даже что-то от лабрадора, если бы эта порода тогда в России была.
Маман рассказывала, что нашла ее на улице уже взрослой. Беременная маман ходила дышать воздухом, Пальма тоже гуляла одна, они пересеклись, чем-то понравились друг другу, и маман притащила ее в квартиру. Папахен собаке не особо обрадовался в виду скорого появления младенцев в доме. Но маман, по обыкновению, закатила ему масштабный эль шкандаль, папахен счел собаку прихотью беременной жены и в конце-концов дал добро, в надежде, что взрослая бродячая псина поест-поспит и уйдет сама. Но Пальма поела-поспала, подумала и осталась. Или, скорее, это Боженька вмешался и ее оставил по великой милости своей к еще нерожденным детям. Пальмишка ведь была из тех земных существ, которые Бога слушают, слышат и слушаются. В общем, совпало.
Маман нас родила в конце мая, я была первая из пары, Верка за мной, она младше меня на пятнадцать минут. Папахен на радостях загулял и в роддоме жену навестил дня через два, за что снискал от нее смертельную обиду на всю остатнюю жисть. ато навестил с размахом. В Тобольске тогда только-только зацвела черемуха, он надрал где-то огромный запашистый черемуховый букет, и подарил его маман широким жестом. Маман потом всем рассказывала, что он влез к ней на второй этаж по трубе, безудержный романтик, но, конечно, сочиняла как всегда. Где труба, а где папахен. Для него все эти гусарские подвиги были моветон, папахен с одной стороны был кроток как агнец, а с другой циничен как шекспировский землекоп.
Ну, так вот. Пальма немедленно нас усыновила (или ущеновила? она же собака была), едва мы оказались дома. Я сама естественно не помню, но маман рассказывала, что Пальма сразу восприняла нас как своих щенков. Обнюхала, облизала и решила, что мы ее дети.
Она всегда подбегала к нам первая, когда мы плакали. Сначала Пальма, потом маман. Она все время нас обнюхивала и облизывала. Я помню ее теплый язык у себя на лице, само ощущение ее языка, и как уходит страх. Маман могла бросить нас на диване совсем младенчиками одних и уйти проветриться, часа на два. Пальма за нами бдила. Маман рассказывала со смехом: "Захожу в комнату, вы обе к краю ползете, а Пальма между вами мечется и носом отпихивает от края, то одну, то другую, успевает. Устала уже, скулит, но не бросает вас. Я с ней забот не знала, такая нянька!"
В мою младенческую память Пальма вписана вся и навеки. Я помню ее дыхание, ее взгляд, терпеливый и внимательный, я помню каждый завиток шерсти на ее груди, я помню какие у нее были уши, нос, зубы, лапы и хвост, потому что лезла руками ей в пасть, хватала за уши, дергала за хвост, вцеплялась ей в шерсть, пытаясь встать, и я, и Верка, а Пальма все это терпела от нас, вздыхала и терпела, и только иногда поднималась во весь рост, стряхивала нас с себя и уходила куда-нибудь, так мы ей надоедали.
Я помню ее уроки жизни. Я точно знаю, Пальма воспитывала нас по-своему, по собачьи, не нотациями, как люди, она не умела нотаций, а только своим присутствием рядом и бездумным личным примером. Маман рано стала отпускать нас одних гулять во дворе, с собакой. Года в два. Пальма шла, а мы держались за нее с двух сторон, неся свои ведерки и совочки. Пальма приводила нас в песочницу, ложилась на траву рядом с ней, и смотрела на нас, иногда поднимая голову и насторожив уши. И мы тоже научились поднимать голову и прислушиваться, не понимая зачем. Она не обращала внимания на детей и их мамашек в песочнице, но когда однажды к нам подошел какой-то дядька, спросил "хотите конфетку" и потянулся к нам рукой, уж не знаю, чего хотел, схватить нас или просто погладить по голове - Пальма одним прыжком оказалась рядом с ним, нагнула голову и глухо, страшно зарычала. Дядьку сдуло, как и не бывал. Пальма не вникала в то, что люди говорят, она не понимала человеческой речи, и никогда и не пыталась понять, я имею в виду смысл слов, она просто ощущала человека, то есть оценивала как он дышит, куда смотрит, чем пахнет - страхом, угрозой или покоем - не отвлекаясь на то, что он при этом говорит. И нас она тоже научила ощущать людей, и не только людей, а и вообще всё в этом мире, от песчинки в ботинке до Бога в небесах.
Она была рядом всегда, с самого нашего рождения и до второго класса. А потом пропала. Ушла гулять и не вернулась. Мать рыдала, лежала пластом, жаловалась всем подряд и говорила, что бедную Пальму убили ради ее роскошной шкуры, содрали с нее шкуру живьем, или нет, это бомжи ее убили, а мясо съели, папахен морщился от этих ее рассказов и махал на нее рукой, мол, хватит врать, Соловьева. А я, помню это очень хорошо, совершенно не переживала за Пальму. Не скучала по ней и не ощущала потери. Вроде бы это было единственное беззаветно преданное нам с Веркой существо, и мы должны были страдать от потери, но ощущения потери не было. Не было!
Наверное, настоящую мать невозможно потерять, в этом все дело. Настоящая мать приглядывает за тобой незримо, и хранит тебя своей любовью. Настоящая мать - это та, которую очень легко оставить.
Аве, Пальма!