Общежитие не стало лучше за те годы, что они провели здесь. Вуз был очень старым, совсем не элитным, на многие факультеты в прежние годы был недобор. И до сих пор никто не заботился о том, чтобы создать студентам какие-то «особые условия».
Тем, кто ставил варить курицу в общей кухне, на электроплите (где из трех конфорок работала одна), следовало дежурить рядом с кастрюлей. Иначе, стоило отлучиться на минутку, и можно было, вернувшись застать такую картинку – вода кипит, а птички нет. Улетела!
Все также в дефиците была холодная вода, отчего и родилось своеобразное «право первого душа». Тот, кому выпадало такое счастье, шел мыться часа в два ночи, к этому времени кипяток в трубах естественным образом немного остывал. И в течение минут десяти можно было стоять под струями воды без риска превратиться в «вареного рака». Ну а дальше начинал привычно шарашить кипяток.
Молодые матери, те, что жили на втором этаже, ходили с покрасневшими руками – результат стирки детских вещичек в воде, от которой густым облаком шел пар…
Впрочем, общаговские девчонки, еще не определившиеся со своим будущим, потомством обзаводиться не спешили. А если случалось, врачи пытались отговорить их от прерывания беременности, мотивируя тем, что в первый раз – это особенно опасно, детей может уже не быть.
— Приведите отца ребенка. Мы поговорим… Может, у него серьезное отношение к браку, вы поженитесь, у вас будет семья…
Ну и что тут оставалось делать девчонкам?
Только обращаться к Гансу.
У Сергея Зубова была особая слава на факультете. До того, как поступить в институт, он несколько лет вместе с родителями прожил в Германии, его отец там работал.
Теперь он пытался приспособиться к местной действительности, и это получалось у него успешно.
Сергей отличался от прочих студентов галантностью и сочувствием к проблемам прекрасного пола. Он был готов пойти с каждой из своих сокурсниц в медицинский центр, выслушать лекцию о том, что потенциальные будущее родители должны нести ответственность за судьбу еще нерожденного ребенка… И развести руками – мол, ничего не могу поделать, раз моя подруга приняла такое решение. Что думал медперсонал, раз за разом видя именно этого мачо – Бог весть.
После студентки покупали Сергею коньяк, благодарно целовали в щеку. Его официальная кличка была «Ганс – Милый Друг».
Петра и Люси это все не касалось. Он знал, что ей хочется свадьбы – очень скромной, с единственным непременным атрибутом - этим платьем, точно пришедшим из минувших веков.
И они расписались – без всякой помпезности, но Люся была в кружевном белом платьем в пол, и в легкой фате. Петра невольно умилило выражение ее лица – по-детски серьезное — когда она надевала ему на палец тонкое золотое колечко.
Посидели в той же общаге с приятелями, время от времени вынося за дверь опустевшие бутылки из-под шампанского. А в ближайшие выходные съездили к родным Люси, и там уже выдержали домашнее застолье – с друзьями и близкими, с обильным угощением и слезами – да, собственно, ради матери Люси всё это и делалось. Может, это была главная минута в ее жизни – когда она обняла дочь и зятя, и расплакалась: «Вырастила-таки, поставила на ноги….»
Петр учился на последнем курсе, а Люся перешла на третий, когда у них родился сын.
И опять у них всё было не как у других. Люся не стала брать академический отпуск, до последнего ходила на лекции. Благо, институт был рядом – десять минут от общежития прогулочным шагом.
Люся старалась вести себя, как и прежде, только делала всё очень медленно. Варила суп на маленькой плитке, что нелегально стояла у них в комнате. Подшивала пеленки, устроившись в старом кресле. И часто засыпала, так что рука, в которой она держала иголку, бессильно опускалась на колени
У других ребят, рано ставших отцами, появление на свет сына или дочери – было поводом устроить гулянку, пир на весь мир, несколько дней не приходить в институт.
Петр же цепенел под стенами родильного дома. Был на редкость холодный декабрьский день, столбик термометра опустился ниже тридцати. Петра выгнали из приемного покоя и велели идти домой:
— Как ваша Люся родит, мы позвоним…Да не стойте вы тут, это может надолго затянуться.
Петр вышел на улицу, прислонился к ближайшему дереву, и замер, не отводя глаз от окон второго этажа, за которыми… Он знал, что все происходило именно там.
Через несколько часов, медсестра, спешившая из корпуса в корпус, пришла в ужас, увидев, что Петр не ушел. Она решила, что он замерз насмерть, и не падает лишь потому, что куртка примерзла к стволу клена.
Забыв от волнения о всякой вежливости, она хлопала его по щекам, не видя пара, поднимающегося от дыхания.
— Эй, ты! Ты жив?! Ты хоть что-то скажи….Господи, Боже мой….
Медсестра метнулась в роддом, и через несколько минут появилась. Она еще подбегая, кричала:
— Сын у тебя! Все хорошо… все хорошо….
В том же приемном покое, Петра отпаивали горячим чаем, вокруг было несколько девчонок в белых халатах. Руки у Петра болели так, что хотелось выть – он стакан не мог удержать в руках. Но плакал он совсем не от боли. Только сейчас начал отпускать его тот узел – страха, жалости, полной невозможности помочь – всё, что скрутило его душу в эти часы. Ведь Люся могла умереть – кто бы что ни говорил… Но ведь и в наши дни бывает…. А как бы он тогда жил? Что он – без неё?
Мальчика назвали Митей, и с самого начала стало ясно, что он вырастет – вылитый отец. Будет такой же темноволосый красавец. Люся, наконец, забила на учебу – не могла оторваться от сына. Петр получил диплом, и они договорились, что Люся будет оканчивать институт заочно.
Дальше началась полоса того везения, которое Петру до сих пор было больно вспоминать – слишком уж разительный контраст с тем, как в итоге сложилась его жизнь.
А тогда его, с красным дипломом, но без всякого опыта, взяли в молодую перспективную компанию. И несколько месяцев спустя, отправили работать в филиале, который находился в одном из европейских городков, на берегу Средиземного моря.
И, конечно, они отправились втроем.
Люся, до сей поры практически никуда не выезжавшая, крепко держалась за руку мужа. Наверное, ей казалось, что она попала на другую планету, где можно потеряться на каждом шагу.
Не сразу пришло к ней приятие их новой жизни.
Теперь у них был свой дом – вернее, квартира на первом этаже, собственный маленький дворик, где позже Митя начал учиться ходить. И эта таверна, куда они ходили ужинать, и где кофе был таким крепким, что казался густым. И море, которое вошло в их жизнь.
И это проклятое казино, которое их жизнь сломало.
Продолжение следует