#время_историй
А Гёроглы взобрался на гору и запел, призывая Гыр-ата:
"Мать твоя из авутов, отец твой род ведет
От белых, могучих птиц. Любой джигит
Забудет богатство и разум ради тебя,
Взращенный мной в Чандыбиле, Гыр-ат, приди!
Высок твой круп, суха твоя голова,
С четвертого года на пятый — жизнь твоя,
В день жестокого боя — товарищ мой,
Взращенный мной в Чандыбиле, Гыр-ат, приди!
Весна цвела, когда уходил Гыр-ат.
Очи твои в слезах, копыта в пыли,
Подлая дочь Хирсы увела тебя,
Взращенный мной в Чандыбиле, Гыр-ат, приди!
Счастьем было бы сесть на тебя верхом,
Старуха злобная выкрала тебя,
Друг твой, Гёроглы, страдает из-за тебя,
Взращенный мной в Чандыбиле, Гыр-ат, приди!"
Ну, да где там — не прискакал Гыр-ат!
— Эх, чтоб тебе пропасть, из-за тебя я целый день потерял, — сказал Гёроглы и, поспешно спустившись с горы, пошел своей дорогой. Шел он, шел и дошел до реки Араз. Посмотрел — течение бурное.
— О боже, покровитель мой, как тут быть? На Гыр-ате реку перемахнуть ничего не стоило. А теперь, видно, надо броду искать.
Подошел он к берегу и увидел следы Гыр-ата. Пригляделся и понял, как было дело: сев на коня, старуха хлестнула его плетью, и конь перескочил реку, да на пятнадцать гезов дальше от берега на землю опустился.
Закричал он и рухнул на землю без чувств. Только через три часа пришел он в себя и сел, рыдая, на берегу реки. Стал утешать он себя: "Не горюй, мое сердце, не плачь. Слезы — удел малодушного, труса". Но, вспомнив Гыр-ата, вновь залился слезами и запел.
Едва закончил песню Гёроглы, как подскакал к нему всадник и сказал:
— Давай руку, сын мой! — и посадил на коня позади себя. — Закрой глаза! — повелел он.
Гёроглы закрыл глаза. Три часа скакали они, и вновь всадник приказал:
— Открой глаза!
Открыл глаза Гёроглы и увидал, что стоят они на какой-то горе. Рядом родник журчит. Отдохнули они, попили чай, покурили кальян. В стороне Кыблы виднелась крепость.
— Видишь эту крепость, сын мой?
— Вижу.
— Это и есть Нишапур. А поодаль красуется гора Серви-даг. Нишапур и Серви-даг как две крепости стоят. Во вторую крепость, сын мой, не ходи. А попадешь в Нишапур — не торопись. Минет год, и всевышний вернет тебе коня.
Оглянулся Гёроглы, а всадника уже и след простыл. Это был покровитель Гёроглы, Лев божий.
Гёроглы подумал: "Э, ведь я мог спросить его, где мой конь. Да ладно, теперь как-нибудь и сам найду".
Поспешно спустился он с горы, торопясь войти в крепость до захода солнца, пока не закрыли ворота.
— Не приютите ли божьего странника? — спрашивал он всюду, где видел свет.
— Ступай прочь, проклятый! — отвечали ему.
У других ворот спрашивал он:
— Не приютите ли божьего странника?
— Ступай прочь!
Он идет к следующему дому:
— Не приютите ли божьего странника?
— Прочь! Прочь! — раздавалось в ответ.
Отовсюду гнали его. А причина тому была проста. Когда старуха привела падишаху коня, тот повелел объявить повсюду: "Кто в этой крепости окажет гостеприимство человеку, говорящему по-туркменски, тот будет казнен, имущество его отдано на разграбление, да еще с родственников будет взыскано десять золотых!"
Бродил Гёроглы по улицам чуть не до полуночи и набрел на мейхане, где шумно пировали сорок каландаров. Они каждый вечер приходили сюда, приносили все, что им удавалось раздобыть за день, и устраивали гулянку, веселились с музыкой, с песнями. Добрый час глядел на них Гёроглы с улицы. Тридцать две мелодии сыграли каландары и все в лад; были у них и карнай, и сурнай, баламан и гиджак, чингире, баб, аргулум. Каландар, сидевший в углу, бил в барабан.
Поиграли каландары да и отложили инструменты. Решили передохнуть, чаю попить, кальян покурить. Тут Гёроглы и вошел в мейхане.
— Салам-алейкум! — приветствовал он каландаров.
— Э, проклятый! — закричали каландары. — Весь пир нам испортил. Сюда не подходи, там садись.
Присел Гёроглы на корточки у порога, прислонился спиной к стене. Пьют чай каландары, курят кальян, неше в рот кидают, а Гёроглы в сторонке сидит и смотрит. Что поделаешь, коли не угощают! Да не усидел Гёроглы! Заметил поблизости тар каландаров, взял его в руки и ударил по струнам пять-шесть раз. Рядом карнай увидал. Что-то полым он кажется. Легко ли играть на нем? — подумал Гёроглы, взял его в руки и что было мочи подул раз пять-шесть.
Захмелевшие каландары со страху кинулись вон. Стоят на улице и гадают: "Что за беду нам небо послало?" А Гёроглы после карная взял сурнай, затем баламан, гиджак, наконец, взял в руки дутар. Искусно играл Гёроглы, дутар в его руках пел, как соловей. Понравилась его игра каландарам — стали они возвращаться один за другим. Сидят и молчат, слушают. Поиграл Гёроглы и поставил дутар к стене.
Тогда стали подходить к нему каландары и приветствовать:
— Салам-алейкум!
— Да ты, приятель, видать, молодец что надо. Ты играешь как мастер. По всему видно — ты нам подходишь. Расскажи нам, из какого ты рода?
— На что вам знать мой род? Вы что, женить меня собрались?
— Эге, да ты ершист, приятель! А знаком ли тебе вкус чая, кальяна?
— Знаком, конечно.
— Так дать тебе кальян?
— Давайте.
— И чаю выпьешь?
— Давайте.
— А как гёкнар?
— И гёкнар мне по душе.
— А что ты скажешь о вине, насе?
— Уж лучше бейте, да давайте. Чего понапрасну спрашивать?
Ему подали все.
— Эй, приятель, кто играет, тот и петь, видно, умеет. Не споешь ли нам под эту музыку?
— Могу.
— Ну так сыграй и спой нам!
— Джигиты! Спеть-то я могу, да языка я вашего не знаю. Я знаю язык туркмен, — ответил Гёроглы.
— Э, гордись своим языком, речью своей гордись. Туркменскую речь нам и хотелось послушать. Пой по-туркменски, мы все поймем!
— Ну, коли так, спою, — согласился Гёроглы.
Взял он в руки саз и поведал в песне о своих скитаниях:
"Странствовал я тайком на дорогах любви.
Козни злобной старухи сгубили меня.
Человека порой губит его язык.
Язык мой — враг мой — заставил меня страдать.
Бродить бы мне средь высоких гор любви,
Вражьи крепости сжечь, трон сокрушить,
Сорвать короны тюльпанов. Пчелы гудят:
Мед мой — враг мой, заставил меня страдать.
Ветер любви шумит в моей голове,
Эренов острая сабля беспутных сечет,
И говорят мне те, кто не знает пути:
Путь мой — враг мой, заставил меня страдать.
За край одежды пира держится Ровшен,
Только тому, кто верит, доступна цель,
Утром, пролетая, мне кричат журавли:
Крик мой — враг мой, заставил меня страдать".
Закончил песню Гёроглы, и каландары осыпали его восторженными похвалами.
— Ой, ой, какая песня, как он поет о летящих журавлях! Да, пожалуй, нет певцов, равных ему!
Из песни Гёроглы поняли они лишь последнее слово "журавли".
Каландары стали совещаться:
— Э, друзья, не найти нам нигде другого такого джигита-бахши, такого доброго джигита. Пусть он остается с нами, никуда его не отпустим!
— Послушай, приятель, ты нам очень подходишь. Оставайся с нами. Мы не отпустим тебя, — сказали они Гёроглы.
— Я тоже повсюду искал, но не мог найти таких джигитов, как вы, — ответил Гёроглы.
Было их сорок каландаров, стало сорок один.
— Ну, приятель, теперь скажи нам свое имя.
— Да я ведь сказал свое имя в конце песни! Меня зовут Ровшен!
— Да брось ты! Разве это имя? Прозвище свое скажи, люди-то как тебя зовут? Знаешь небось, что у отважного джигита два имени бывает.
— Прозвище мое Ша-каландар, так люди меня зовут.
— Э, вот это имя так имя, имя что надо!
Назвался Гёроглы Ша-каландаром и остался с ними. Какое занятие у каландаров? Утром эти бродяги группами по пять — десять человек отправляются на заработки. А что за заработки у каландаров? Бродят они по караванному базару, попрошайничают, клянчат. Здесь выпросят горсть пшена, джугары, у бакалейщика щепотку табаку, чаю на ползаварки, у мясника — кусочек мяса, не больше яйца, жилы, шейные позвонки, у мелких торговцев — ломаную иголку, наперсток, несколько бусин и прочую дребедень.
"Ну, проклятые, и это весь ваш заработок? Хотите и детей-семью содержать, да еще чтоб вам на чай деньги остались?" — подумал Гёроглы. Не по душе это пришлось ему, и в конце концов отделился он от них, задумав свое дело. Вышел он из крепости через юго-западные ворота, пошел по широкой дороге и достиг горного прохода. Здесь укрылся он в пещере.
Этой дорогой ближе к вечеру люди двигались с базара. Гёроглы им не было видно, и он без помехи поджидал свою добычу. Долго ждал и наконец дождался — появились два торговца. Известно, какие бывают торговцы, у которых дела идут хорошо. Едут они на иноходцах в дорогих одеждах, держат изукрашенные поводья, на хурджинах сидят криво, тюбетейки, шитые золотом, надеты набекрень, и горланят во все горло: "Расстегни рукава, торе-ханум!"
"Подъезжайте поближе, проклятые, я вам покажу, я расстегну вам рукава!" — подумал Гёроглы.
Вот торговцы подъехали к проходу. Выскочил Гёроглы из пещеры и встал, подбоченясь, загородив дорогу.
— Салам-алейкум, приятели! Подъезжайте, давайте поздороваемся, — и протянул им руку. Некуда было свернуть купцам. Делать нечего, пришлось протягивать руку. А Гёроглы схватил их, стащил с коней, покрутил над головой и ударил о горную скалу — во все стороны полетели мозги из размозженных голов. Купцы испустили дух.
Надежно успокоив купцов, он поймал их коней. Хурджины снял, а коней отпустил, — по коням могли узнать его.
Вытряхнул он товары из хурджинов на землю. Известно, что за товары, — разные ткани. Из крепчайшей алачи связал он два узла, сложил в них ткани, закинул себе за спину и тронулся с добычей в обратный путь.
… О ком теперь рассказ? О каландарах. Собрались они в конце базарного дня в мейхане. Ша-каландара нет.
— Ты не видел его? — спрашивает один.
— А ты не знаешь, где он? — спрашивает другой.
— Он был в рядах резчиков, — сказал один.
— Вечером я видел, как он бродил, — сказал другой.
Тут входит Гёроглы, весь в поту, нагруженный тюками с тканями, и швыряет свою добычу на середину комнаты.
— Эй, Ша-каландар! Что это у тебя? Украл ты, что ли, это добро? Скорее рассказывай, проклятый!
— Сначала дайте мне чаю попить, покурить дайте. Переведу дух, потом расскажу.
— Попить и покурить можно и потом. Рассказывай, покуда хозяин не явился!
— О хозяине не беспокойся. Я его успокоил.
Тогда подали они ему все, что он просил. Всласть попил он чаю, покурил, утер пот и стал рассказывать.
— Ну, друзья, ваше занятие мне пришлось не по душе. Вот к концу базарного дня я и отделился от вас, решил добывать деньги самостоятельно. Пошел я на базар, где продаются ткани. Вижу — сидит с краю седобородый торговец. Я стал петь перед его лавкой. Спел "ашгын", "талхын", изящные газели Мешреба. Понравилось ему, и он подарил мне ткань "сары кирпик". Рядом с ним сидел торговец с черной бородой. Я и ему спел "ашгын", "талхын". И ему они пришлись по душе, и он подарил мне ткань "дараи". Следующим был молодой безбородый купец. Я и ему спел. Ему тоже понравилось, и он подарил мне ткань "мадан тюрмэ". Тем, кто дарил мне ткани, я пел и отблагодарил их песней… Ну, а у некоторых отнял, немного пригрозив.
— Те ткани ты получил за песни, а другие за что?
— Желтый торговец подарил эту материю, черный торговец ту, один преподнес вон ту, другой — эту ткань… — сбивчиво объяснял Гёроглы, но каландары поверили ему.
— Эй, друзья! Торговцы сказали мне: любо нам твое пение, и мы дарим тебе эти ткани, но гляди — в этой крепости их не продавай. Не то узнает наш хозяин и прибьет нас… Отнеси и продай их такому-то торговцу.
