Как рулить своей жизнью. Глава 2. Продолжение
"И вот я слышу такой ответ из двадцать первого века. Голос жёсткий, тон свысока:
— Это ее проблема.
Я пристально посмотрела на служащую и спокойно произнесла:
— Ну, не совсем. Это, как минимум, проблема еще четверых детей, которым нужно это пособие и нужна безопасная крыша над головой.
Дальше в той инструкции было сказано: «В сомнительных случаях он не должен смягчать свое сердце и верить тому, что кажется очевидным».
Точно. И вот он, ответ из двадцать первого века:
— Пусть достанет, где хочет. Ее проблема.
Вот это помогли так помогли! Мы вышли из МФЦ. Видно было, что Мария очень расстроена, но она молчала, глядя себе под ноги и отводя глаза в сторону, чтобы не видно было слез. Я негодовала. Это что, по факту получается, что женщина должна умирать с голоду и выживать на улице вместе со своими детьми до тех пор, пока она не заставит соседей по квартире захотеть погасить долги за их коммунальные платежи, а ее муж не найдет волшебную палочку, которая по мановению ока «нарисует» ему еще полгода работы в справке? А ведь он не баклуши в это время бил, а помогал, ухаживал за своей престарелой матерью, и успел поработать всего чуть более шести месяцев, и в справке это отражено.
И вот таких инквизиторов в двадцать первом веке оказалось достаточно. Самое страшное для меня, что они могут быть также под маской психолога. И эта мама, чтобы получить нужное ей заключение, должна была «исповедаться» в своих проблемах вот такому психологу-инквизитору… Она от «исповеди» наотрез отказалась. Сказала, что исповедь — дело добровольное, и она обычно это в церкви делает. А перед инквизитором в образе психолога не желает раскрывать душу.
И что тут началось… Стали придумывать карательные мероприятия со словами «да кто она такая», «да кем она себя мнит», «да мы ее…».
Как сезон охоты открывают, подумала я. С точки зрения психологии и личной безопасности мне стоило, конечно, промолчать. Но я не смогла. Я подумала: а вдруг они не ведают, что творят.
— Вы о ней так говорите, как о ведьме, — вмешалась я. — Костром пахнет…
— Да ее надо проучить! — ответили мне несколько голосов.
— А за что? — удивилась я.
— Да, она ведьма! Вот, ты уже ее стороне. Не лезь в это дело. Она такая… — напали уже на меня.
Вот оно что… а раньше был костер инквизиции, где сжигали ведьм на костре, например, за то, что они рыжие. А почему именно рыжие? Почему именно их назначали ведьмами? А все потому, что кто-то из мужчин, приближенных к королю или к папству, сделали свои заключения о том, что рыжие — они умные, а значит — опасные. А опасные те, кто в чем-то сомневается, имеет наглость думать. Вот таких надо быстренько на костер.
— И какая это такая? Она пришла за помощью. А вы ее топите. Она сопротивляется как может. Вот и все! — возмутилась я.
— Да кто она такая? — опять услышала я в ответ.
— Она женщина, мама четверых детей, которая оказалась в трудных обстоятельствах, и все, — не сдавалась я.
— Она хамка! — со злостью в голосе говорили они.
Я не могла промолчать, во мне клокотало негодование, и я продолжила:
— Она не согласна с тем, что вы пытаетесь отобрать у нее достоинство. Да, она оказалась в трудной ситуации, но это не значит, что ей нужно перестать уважать себя и дать вам право её «раскатывать по асфальту». Она всего лишь хочет выжить. И защищается как может!
Надо сказать, что эта клиентка, мой первый опыт, далась мне очень дорого. Потому что ряженые инквизиторы в масках встречались чаще, чем хотелось бы, и не всегда получалось распознавать их сразу, терялось время, уходило много усилий и энергии, было много переживаний. А еще они любили кооперироваться, искать промахи, чтобы добить жертву.
Но хочу сказать, что я горжусь, что тогда выстояла. Это было очень тяжко, но я не согнулась, не сдалась. Хотя психологически это было очень трудно. Потому что я только пришла, ранее не сталкивалась с таким напором и давлением, потому что тогда у меня не было еще вотума доверия, так сказать. И было непонятно, к кому бы я могла обратиться за помощью по такому вопросу.
Эта история сейчас, ретроспективно, напоминает мне технологию закалки стали. Под высокой температурой, под прессингом. Эта история могла мне стоить прекрасного рабочего места Но для меня оказалось важнее ответить на вопрос: кто я? Зачем я здесь? Какие мои мотивы? И с каким представлением о себе я хочу уйти с этого места, если что? В тот момент я поняла, что для меня, для моего пути важнее рабочего места осознание того, что я пришла с задачей, миссией — помогать людям. Что моя прямая обязанность на этом месте — делать это по запросу и эффективно. И что для меня важно понимать, что именно мне и нужно помочь сохранить человеку самооценку и представление о том, что он не тварь дрожащая, и что он право имеет… Дать уверенность в праве на помощь, поддержку, содействие.
И я тоже имею право следовать тому, зачем я, собственно, на это место пришла. И это мое решение. А это именно решение — что я не позволю играть со мной в игру «инквизиторы на пороге». Это не моя игра, и я категорически не согласна в нее играть. Ни в какой роли. Буду требовать остановить кино.
Как сделать так, чтобы люди перестали играть в такие игры?
И меня очень долго мучил этот вопрос, я пыталась найти магическую формулу воздействия на умы людей, на их представления. И однажды, совсем выжатая как лимон, я решила не возвращаться домой в таких растрепанных чувствах и пошла в «Буквоед». В то время там еще было мое любимое кафе. Можно было взять любую книгу, заказать кофе с пирожным и почитать то, что интересует. В итоге я почти всегда выходила с купленной книгой.
На сей раз я подумала о том, что просто попью кофе в этой умиротворяющей обстановке. Книги, презентации различного рода меня просто перезаряжали. Когда я пришла на место, освободился всего один столик. Человек куда-то торопился и извинился за то, что не успевает убрать за собой книги.
— Не проблема, — сказала ему я. — Спасибо за столик.
Я присела за этот столик. Заказала кофе с чизкейком. А потом бросила взгляд на лежащие передо мной книги, которые оставил тот мужчина. Это оказались книги Вадима Зеланда про трансерфинг реальности. Я открыла одну книгу наугад, а потом другую, и нашла ответы на свои вопросы, увидела описание моих «инквизиторов»:
«Не будите спящих. Не мешайте чужому кино. Пусть идет. Сойдите с чужой киноленты. Не будите спящих. Они могут сильно мстить за то, что вы пытаетесь прервать их сон. (Вот, это то, что я пыталась сделать). Ищите бодрствующих. И творите свое кино с ними. Их мало, но они есть. Вы их узнаете. Почувствуете. Они осознают себя. Свои действия. И то, кто они есть, и свои действия» [1].
Для меня это было открытие. Я столько сил положила на то, чтобы заставить людей проснуться. Оказывается, я пыталась научить спящих людей осознанности и еще требовала от них отвечать на вопросы про свою идентичность. И до меня стало доходить. Медленно, почти неделя прошла. Я наблюдала, наблюдала, и поняла, что с идентичностью них туго. В лучшем случае, они могут ответить на вопрос — что я? И это если разбудить…
И я приняла для себя решение.
Признать безумием свои предыдущие попытки просветить, убедить, доказать.
Поняла, что я перестаю вливать силы в спящих.
Решила, что просто стараюсь меньше обращать на них внимание, эмоционально вкладываться в их картину мира.
Весь свой фокус внимания направляю на поиск проснувшихся людей.
И ситуация начала меняться. Во-первых, я почувствовала, что силы потихоньку ко мне возвращаются. Во-вторых, новое понимание помогло мне убрать все вопросы, кроме одного: как помочь решить вопрос? Где этот кто-то, кто может помочь? И этот кто-то нашелся.
И даже не один. Были два человека, которые развернули ситуацию в нужное русло. Это женщина — представитель опеки, которую я попросила осмотреть предложенный вариант, насколько реально проживание в этом помещении, а то вдруг я чего-то не понимаю, когда большинство убеждает, что там рай…
После того, как она туда зашла, она произнесла:
— Большинство тоже ошибается. Это совершенно неприемлемые условия для мамы с тремя маленькими детьми и грудничком в придачу.
Расскажу, почему данное жилье, которое предлагали, было совершенно неподходящим для нее. Смотрите, во-первых, жилье было в старом общежитии, которое не ремонтировалось с XIX века. Во-вторых, на первом этаже не было места, где можно было бы «пришвартовать» коляску. В-третьих, само жилье предложили на третьем этаже в доме, где нет лифта. Я бы посмотрела, как они сами поднимались туда каждый день пешком с четырьмя маленькими детьми и коляской в зубах.
Но нас попытались все равно убедить, что Маша просто нахалка и что она не хочет брать то, что дают. И ещё хамит. А представитель опеки на эти тирады ответила так:
— Скажите, пожалуйста, если, например, крысу загнать в угол и пытаться ее забить, что будет происходить? — обратилась она к ним.
— Она будет кидаться на людей, вцепляться в волосы, глаза, куда попадет, — был логичный ответ.
— А почему она это будет делать? — продолжила представитель опеки.
— Потому что она хочет выжить, — с ухмылкой, видимо, представив ситуацию, ответили ей.
— Вооот, — протянула она, — так даже зверек делает. А Маша — не зверек. И она тоже хочет выжить. И любой из вас, уверяю, если его коллективно зажать в угол и махать орудиями «блага», будет делать тоже самое. А кроме того, она не одна, у нее дети, которых она будет защищать больше, чем себя.
На это соцработникам ответить было нечего. Или они не рискнули ответить ей. Но это и неважно. Важно, что сам накал страстей начал утихать.
А потом и сама Мария, вдохновленная ответом, пониманием ее ситуации, нашла юриста, который помог качественно, юридически грамотно объяснить, что предложенный вариант — не вариант.
И после такой тяжёлой артиллерии Маше за три дня до конца срока нашли прекрасное государственное жилье. Светлый, удобно расположенный дом с лифтом, чистейшая общедомовая территория. Маша, ее муж и дети были просто счастливы. Маше даже показалось, что у детей улучшилось общее состояние от большого и светлого пространства. Вполне возможно, потому что счастье и радость способствуют выздоровлению. Это была очень трудная, «выцарапанная» победа.
Для меня этот опыт до сих пор значит очень много. Теперь я точно знаю, что в трудных ситуациях, решениях, периодах ВСЕГДА есть ПОВОРОТНЫЙ момент, и куда он тебя повернет, зависит от того, ЧТО ты расскажешь самому себе о СЕБЕ и как ответишь на вопрос: кто ТЫ по отношению к этой проблеме? Кем ТЫ выбираешь быть? Кто ТЫ есть? И КУДА идешь?
Вообще, вовлекаться в такую ситуацию в моей работе — достаточно сложный процесс. Чтобы помогать людям и не сгореть самой от напряжения и чужой боли, которую ты все равно видишь и чувствуешь, чтобы сохранить свою способность к эмпатии (сопереживанию), ну и чтобы при этом не стать еще одним активным персонажем в чужой драме. Есть люди, которые очень бы хотели втянуть тебя в свою драму, в свой сюжет и, получив сочувствие, постараться выбить максимум, иногда в ущерб тебе же. Конечно, таким людям также нужно помогать, но очень аккуратно, иначе можно не заметить, как начинаешь смотреть на мир сквозь чужие стеклышки. Я видела, как так начинают смотреть специалисты разных профессий: и психологи, и специалисты по социальной работе, и руководящий состав, и учителя. Бывает, что дело не в должности, а в том, как человек для себя расценил ситуацию. И самое опасное, когда приклеивают ярлык. Раз и навсегда, такой не снимешь. Это страшно, когда это делают люди помогающих профессий, страшно, когда от подписи такого горе-специалиста зависит благополучие человека, страшно, когда такие люди не ищут рационального объяснения, а просто так пользуются возможностью проявить свою власть.
Мне понадобилось много времени, чтобы принять такое положение дел, когда люди могут просто так решить судьбу другого. Ни на чем не основываясь.
В одностороннем порядке. А потом придерживаются уже «своего» решения до победного конца. Главное — не уступить ни пяди. Иногда люди считают, что так они отстаивают свою правду, и мне от таких борцов бывает страшно."
