ОТ ИЗДАТЕЛЯ
Рассказ «Медвежий ужин» за подписью некоего «М.Е.С(Щ)» найден в Санкт-Петербурге, в квартире №4 дома 60 по Литейному проспекту. Труд сей дополнен припискою на первой странице, гласящею: «Не взяли в сборник, стервецы! Вертел я вашу цензу...» К прискорбию исследователей, часть текста утеряна из-за пролитых чернил.
Приводим здесь текст в неизменном виде, дабы невольно не навредить задумке автора.
Медвежий ужин
«Солгавший однажды, солжёт и дважды», – утверждает наш великомудрый народ, да где ж зайцу многовековой мудрости успеть набраться, коли его собственный век скоротечен и глуп? Скок-поскок волку на зубок.
Топтыгин 4-ый о скоротечности времени (да, впрочем, и обо всём ином) не задумывался. Негоже воеводе в майорском чине думать! Тем паче что желудок медведю с голодухи крутило так, что, будь он хоть и семи пядей во лбу, нипочём бы не смог «филозофиями» всякими заниматься.
– А что, брат? – спросил он как-то шиншиллу, придворного повара и Министра пропитания, наречённого за свою любовь к таёжным лесам да высокую проходимость по оным Шишигой. – Пожалуй, что и потрапезничать не худо, голубчик.
– Обед завсегда благодать, вашвысокбродие Михал Иваныч, – ответствовал Шишига. – Немедля распоряжусь подать консерву!
– Ишь, анафема! – восклицал Топтыгин. – Нешто война какая у нас, что ты меня солдатской снедью потчевать решил? Ну-тка, проходимец, растапливай печь, будем созывать званый ужин.
Созывать пир было приказано соловью – главному глашатаю воеводиной воли. Соловушка отличался примечательной способностью разъяснять даже самые что ни на есть прескверные приказы таким макаром, чтобы лесная челядь с превеликим счастием наперебой рапортовала о готовности и полнейшем смирении.
Соловей ничтоже сумняшеся приступил к разъяснению.
– Эй, мелочь лесная, зайцы да белки!
Будет глазеть вам в пустые тарелки!
Добрый правитель и хлебосол
Всех созывает сегодня за стол.
Белки, твари запасливые и чрезвычайно прозорливые, заслышав соловьиную трель, положили гостеприимство воеводино не испытывать: кто дупло родное покинул, дабы в чужом утаиться, а кто и вовсе в окрестные леса рванул. Волки на границе, было, помчались за ними, да где ж угнаться за ветром в поле?
Зайцы же, кудлатые да изморённые с заморозков, засобирались.
– Ты ужо, муженёк, расстарайся, – увещевала одна зайчиха своего благоверного. – Уши прижимай, зенки не поднимай. Капустки даст его высокоблагородие – в благодарностях рассыпайся да за пазуху прячь. А будет Михал Иваныч корой потчевать, так не брезгуй, принимай оную с поклоном. И смотри у меня, ушастый, чтобы ни единый кусочек не проглотил.
Послушный заяц вприпрыжку поскакал к воеводиному терему. А там, на широкой поляне, пред суровым взором Михал Иваныча выстроились в шеренги дюжины зайцев: и беляки, и русаки, и всякие иные прочие. Мордочки у всех алчущие и жаждущие.
– Лесной устав гласит, что голод суть главное воспрепятствование на пути к благоденствию звериному. Посему властию на меня наложенною полагаю оное преодолеть и устремиться к чертогам…
Голодное бурление в пустых заячьих потрохах заглушило пламенную речь Топтыгина.
Воевода удалился. Шишига принялся прохаживаться промежду зайцев: окидывал их взглядом, а иных и пощипывал за боки. Отобрав с половину поупитанней, повар увёл оных с собою. Вскорости с кухни донёсся запах жарящегося мяса. Зайцы принялись переминаться с лапы на лапу и взволнованно переговариваться. Коль скоро они порешили, что дело их табак, на полянку выскочила мышка-песчанка. Мышка отличалась примечательной способностью растолковывать воеводины деяния таким макаром, чтобы лесная челядь не только ни бельмеса не уразумела, но и утратила всякое помышление разуметь. Шевеля усишками, она сообщила, что так мол и так, идите, дескать, ушастые, по домам, ужин окончен.
Публика поспешила распрыгаться в разные стороны, и только наш заяц, памятуя о наказах благоверной жёнушки, осведомился:
– Так как же, говорит, ваша милость, а трапезничать-то когда будем?
– Того нам неведомо, обратитесь-ка, любезный, в Министерство проголоди... то бишь пропитания.
И поскакал заяц несолоно хлебавши домой.
Меж тем вновь Топтыгин 4-ый оголодал. Разгулялся аппетит на зайчатину, да так что грезились воеводе то жаркое, то мясное рагу, а то, грешным делом, и заячьи потрошки в горшочке.
– Чем боле едаешь, тем боле желаешь, – взревел он, отчаявшись, и подозвал к себе шиншиллу. – А ну-тка, братец Шишига, изволь состряпать что-нибудь эдакое да непременно позажаристей. Кишки крутит, мочи нет.
Понял исполнительный Шишига задачу да понимаючи и ответствовал:
– Всенепременно, вашвысокбродие Михал Иваныч, обставим всё в лучшем виде.
Сызнова полетел соловей разъяснять лесной мелочи воеводину волю. Белки, не успевшие толком возвернуться в свои дупла, сей час сгинули, и доднесь их в той трущобе не видывали.
Зайка же наш пригорюнился. Чувствовал он, что несдобровать ему на сей раз.
– Экой ты близолапый чудак, – пристыдила его зайчиха. – Нешто не разумеешь? Ты ведь когда допрежь к его высокоблагородию прыгал, высокоблагородие голодное изволило быть. Теперь же воевода пресытёхонек – зайчатины у него, как у дурака махорки. Стало быть смело скачи!
Начал было заяц благоверную увещевать да свои резоны излагать: мол, первый раз чуть было не отправился в печь к Топтыгину.
– Но ведь не отправился же. Покамест всё хорошо. В первый раз миновало – и во второй минует, это уж наверно. Вишь, вся заячья ватага скочет? Нешто они на смерть поскочут? Да и окромя того не может быть, чтобы его высокоблагородие и второй раз соврало.
И то правда, решил заяц. Ведь не могло ж того быть, чтобы воевода, зверь основательный да регалиями всяческими облагороженный, врал, как сивый мерин.
На том и порешили. И вновь поскакал заяц вприпрыжку к воеводиному терему.
«Что же сделалось, однако, с послушным зайцем?» – спросят меня читатели. На то дам ответ такой: в лесных архивах сие не зарегистрировано, но доподлинно известно, что заячья вдова вскорости получила два кочана отборной капусты да кузовок моркови.
<1884>
Автор: Иван Миронов
Больше рассказов в группе БОЛЬШОЙ ПРОИГРЫВАТЕЛЬ