Я перечитываю смс раз в десятый, тело сковывает от ужаса. Не понимаю, что мне предпринять. Не соображаю, как такое возможно. Не верю своим глазам. Я поднимаю затравленный взгляд на Устинью.
— Что с вами? — глухо слышу я встревоженный голос основного спонсора, точно она где-то далеко-далеко и глубоко-глубоко. Но Устинья склонилась надо мной, изучает меня глазам, трясёт за плечи. А чего меня трясти то? Меня и так всю потрясывает на нервах. Не каждый день, знаете, единственную родную сестру похищают и требуют за твою кровиночку выкуп. У меня и денег то таких нет. Как же я спасу Виолку? И что я за сестра такая никчемная, что к 35 годами не сумела бабок этих треклятых скопить, весь свой неприкосновенный запас спустила уже в унитаз, в трубу, на жрачку и шмотки?! Я всматриваюсь в смс, будто увижу там что-то новое, лучше бы вообще ничего не увидела, не читала, не получала это дурацкое смс. В смс фотография с преисполненной ужаса Виолой...потёкшая тушь, красные от слёз глаза, на щеке запекшаяся кровь. Сердце гулко отбивает удары, мне бы сейчас Альбину с чудодейственными капельницами нервы полечить. Какое полечить нервы? Виолу надо как-то спасать. А как, Илона Юрьевна?! Где вы столько бабла отыщите? Банк ограбите?! Или, О, все свои драгоценные туфли продадите?! Или у Кости одолжишь?! Нет, Белозёрова, только не шеф, он тебе больше не помощник и не спасатель, у него вон жена да буйная к тому же, его бы самого кто спас. Чем больше рассматриваю фото Виолы, тем сильнее разыгрывается моё воображение, рисует убийственные картины из просмотренных в глубокой, очень глубокой молодости фильмов ужасов. Похитители дали мне мало времени, и я подрываюсь с кресла, не могу больше высиживать яйца.
— Устинья, при всём уважении, я должна уйти. Вы можете, разумеется, меня уволить прямо сейчас за мою вольность.
— Видишь?! Видишь, сестрица? А я тебе говорила, я говорила, она ушлая и бездельница, и мужей чужих обхаживает. — закудахтала Лиля.
— Мы давно с тобой развелись, и никто меня не обхаживает, — процедил сквозь зубы Костя.
— Заткнулись оба, как вы мне надоели. — Устинья бессильно покачала головой и заговорила со мной. — Увольнять никого лично я, не разобравшись до конца в ситуации, не собираюсь, с этим всегда успеется. А вот у вас что-то стряслось, как я вижу. Я могу вам чем-то помочь? — женщина участливо погладила меня по плечу, и я вся сжалась от этой внезапной заботы. Устинья казалась мне холодной, грубой, жадной, ибо каждый раз она выносила Лавряшину мозг по поводу вложения своих денег, каждый раз она была чем-то недовольна даже в хорошие времена процветания журнала...да всегда. Она не терпела отказов, не желала слушать объяснений, ей было категорически нельзя перечить. А тут вдруг такие разительные перемены в человеке…в человеке человечном к моему удивлению. От переизбытка чувств, от дикого, всеобъемлющего страха за сестру, от безысходности меня затрясло больше, залихорадило, и я побежала к дверям...вон из своего кабинета, смахивая с лица стекающие слёзы. Лишь, раздвинув двери, я обернулась на мгновение.
— Устинья, благодарю за понимание и вашу доброту, но это дела семейные.
Я бодренько процокала мимо Аллы и Никиты, подмигнула им и побежала навстречу новым приключениям. Ох, и чуяло моё сердечко, что приключения те не за горами. Хотя похищение сестры и требование выкупа за неё так себе приключение. В какой-то момент я остановилась, потому что до моих ушей донеслась странная фраза, сказанная Устиньей.
— Дурак ты, Лавряшин, такую девку упустил. Давай догоняй, помогай ей с семейными делами. А нашу истеричную Лилю пора усмирить, да сестрица?
Я задумалась над словами спонсора на мгновение и продолжила спешить к выводу, в конце концов мне могло послышаться или привидеться. Стала бы Устинья мужа своей сестры в объятья к другой...девке...пихать? Нет, конечно. Сестра на то и сестра, что любимая, родная, и её счастье, здоровье важнее всех других на свете. А Илоночка Юрьевна не понаслышке знает про тёплые, доверительные отношения с сестрой. Виола, девочка моя, ты там держись пожалуйста. Я что-нибудь придумаю. Я обязательно тебя спасу!
— Алло, да, — я прерывисто дышу, запыхалась, пока бежала, отвечаю на ходу на входящий звонок, — кто это? Вас не слышно. А?
— Ты подумала? — спрашивает самонадеянно мужской бас.
— Эмм, — я сбавляю темп, — над чем? — и тут я соображаю в панике, что звонит похититель. Нервно сглатываю, прислоняюсь к стене, делаю глубоооооокий вдох и выдыхаю, — Деньги будут. Я скоро буду. Прошу вас, не делайте ей больно. Дождитесь меня.
— Кому не делать больно? Какие деньги? — ошарашенно вопрошает мужчина.
— Деньги, которые вы требуете у меня за выкуп сестры, — я всхлипываю, озираюсь по сторонам на улице, — умоляю, не калечьте Виолу. Я найду, украду, достану ваши гребаные деньги. Только пусть сестра останется цела и жива.
— Илона, у тебя похитили сестру? Стой, где стоишь, успокойся. Я тебе помогу.
— Кто это? — срываюсь на крик и нервно начинаю икать.
— Илончик, это же я — Григорий. Где ты находишься? Я уже еду. Не волнуйся, мы спасем непременно твою сестру.
Григорий? Тот самый Григорий, что владелец ресторана «Колизей»? Тот, что красив как Греческий Бог? Тот, с которым я отказалась праздновать вместе Новый год? И он поможет мне спасти Виолу? Но как это? Почему? За что? Костя же не побежал за мной, не догнал, не захотел помочь своей детке, а остался с любимой склочной женушкой. А Гриша вызвался меня спасти! С ума сойти! Да, Илона Юрьевна, повезло так повезло тебе Григорием, что значит, никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. А жизнь то налаживается.
И меня ждут новые, опасные приключения, и прекрасный прЫнц. И в целом я такая ничего в свои 35! Главное, что я на шпильках, на шпиле и на оптимизме! Илона Белозёрова прорвётся, как всегда! А Аркадьевич пусть катится колбаской по Малой Спасской. Хватит мне таких спасателей на своём веку...ненадежных и прочно женатых. Ну, Григорий Калязин, держись, я хватаюсь за твой спасательный круг!
Слёзы высохли, и щёки неприятно стягивает, пытаюсь умыть лицо влажными салфетками, заодно привести себя в Божеский вид к приезду Григория. Но… Выгляжу я паршиво, глаза красные, тушь комками подтекла и не желает смываться ещё бы! тушь то дорогущая и водостойкая! нос распух, волосы растрепались, и между ног противно зудит, мне бы в душ после...близости с Аркадьевичем. Моя тушка распласталась на ближайшей от офиса журнала автобусной остановке. И тушка моя кажется мне неимоверно тяжелой из-за навалившейся усталости, я морально выбита из сил и выжата, как тонна кислых лимонов, поэтому стоять на ногах я не в состоянии. Я усаживаюсь на новомодную скамейку, от которой можно зарядить телефон, и начинаю тихонько подвывать:
До чего дошел прогресс,
До невиданных чудес,
Опустился на глубины
И поднялся до небес.
Позабыты хлопоты, остановлен бег,
Вкалывают роботы, а не человек.
Сижу, вою и юбкой протираю новомодную, но грязную скамейку, болтаю ногами, чуть скинув с гудящих ног туфли. Подставляю лицо лучам полуденного зимнего солнца. Попка начинает подмерзать, ноги заметно синеют от холода, запоздало понимаю, что опрометчиво не переобулась в свои длинные сапоги с мехом. Но у меня же произошла экстренная ситуация, мне некогда было думать об обувке, у меня вообще из головы вылетело, что на улице не май месяц. Поднимаю воротник пальто повыше, прячу обветренные руки в карманы и молюсь, чтобы Григорий приехал как можно скорее, иначе он рискует застать мою обледеневшую, окочурившуюся тушку с подмороженной апельсиновой корочкой тут и там, и тогда спасать Виолу будет некому. Белозёрова, кто о чём, а ты о наболевшем! Даже в такой момент ты думаешь про свои целлюлитные немолодые телеса. Нет бы о сестре подумала, как она, что с ней? По правде говоря, меня меньше всего мало волнует треклятый целлюлит, я так то с ним живу много лет душа в душу, но мне надо как-то отвлечься от удручающих мыслей о сестре, коих чрезмерно много на мою светлую головушку, вот и переключаю фокус внимания. У меня, если можно так выразиться, импортозамещение мыслей. Периодически перед глазами всплывает Костя со своей чокнутой женушкой, но об этой парочке мне категорически не хочется думать, будь моя воля — летящей бы походкой упорхнула из журнала на шпильках счастливая в рассвет новой жизни, а не продолжала покрываться многовековой пылью, плесенью и затхлостью конторы, которой, положа руку на сердце, ничегошеньки не светит, и, не потому что журнал себя изжил, а потому что, пока во главе стоит такое недальновидное руководство и набирает всякую шушеру-мушеру типа первоклассных эффективных специалистов по маркетингу, пока это руководство занимается херней и выясняет отношения с бывшей-не бывшей ЖЕНОЙ, журнал идёт ко дну, не успев подать сигналов о спасении. Да и кому их подавать? Мне да Никитке с Аллочкой, так мы втроём не тянем эту глыбу, наша система бессильна против хаоса и антисистемы, в коих погряз Лавряшин. Я бы списала свой пессимистичный настрой и критическую оценку в адрес Аркадьевича на типичную женскую обиду после произошедшего , но дело обстояло гораздо хуже и прозаичнее — у меня открылись наконец-то глаза, трезвостью застилая замыленный, влюбленный взгляд , к слову от влюбленности в одночасье не осталось и следа...пока что, по крайней мере я на это понадеялась. Костя, Костя, чуть что, на уме сразу один Костя, чтоб ему икалось и чихалось. Меня странно охватывает горячая волна, будто я горю, хотя тело покалывает от холода. Веки становятся тяжелыми и соловеют, и я проваливаюсь в сон.
— Ты подумала над моим предложением? — голос Григория звучит обволакивающе, что все мои тревоги мигом улетучиваются. Мне отчаянно хочется ответить ему согласием. Я кутаюсь в мягкую тёплую пижаму и пью какао, не могу никак перестать трястись от холода, меня то ли знобит, то ли батарея плохо топит, то ли мысли смутные, душу леденящие одолевают. И только голос Калязина магическим образом отогревает меня. Я расслабляюсь невольно, размокаю, растекаюсь по дивану. Я догадываюсь, что с таким мужчиной мне будет уютно, спокойно и хорошо. Но… не могу отпустить из своего подсознания Костю с его Новогодним подарком… Эта ёлка мечты из туфель, его голос, наш поцелуй учащают пульс, разгоняют кровь по венам, усиливают непристойные желания и манят меня призрачной надеждой, что мы с...шефом можем быть вместе — быть счастливы вместе. И я не могу дать положительный ответ Грише. Нет, Григорию, Гриша для такого превосходного, соблазнительного и стоящего мужчины слишком просто. Я восхищаюсь им, ценю его внимание...и не испытываю к нему и сотой доли тех чувств, которыми пылаю к Константину.
— Прости, — жалобно пищу, мне дико неловко перед мужчиной.
Дааа! Мне снится наш последний разговор с Григорием накануне Нового года. К чему бы это? В сонниках о таком пишут, кто-нибудь знает? Теплее, намного теплее и легче как-то на душе и в теле. Я парю, парю сладко над землёй. А сон продолжается, удивительный сон, в котором я вижу со стороны и себя, и его…
Григорий сидит в просторном кабинете за тёмным столом. На нём коралловая рубашка, в вырезе которой поблескивает золотая массивная цепочка с крестом. Он поправляет свои чёрные как смоль волосы, подписывает какие-то документы и пристально смотрит в окно от пола до потолка. Его иссини-голубые глаза блестят в полумраке точно сапфиры...сапфиры, что он мне подарил на прощание после ужина в «Колизее». Я верчу в руках две очаровательные серёжки с неброским сапфиром посередине в обрамлении маленьких камушков, вероятно, бриллиантов, в драгоценностях я не сильна. Украшение выглядит скромно, никакого помпеза, но тем оно и дороже для меня. Как там говорят? Не всё то золото, что блестит?! В случае с Григорием самим как раз вышло наоборот, я повелась на его лоск и глянцевую внешность на Крите, а он оказался как раз настоящим, без искусственного напыления, с глубоким внутренним миром, сознательным и цельным. В нём не было надоевших мне хуже горькой редьки мытарств и неопределенного поведения или мышления, присущих Косте. И чего, спрашивается, Илона Юрьевна, тебя не устроило? Фигли-мигли ты слила Григория собственными рученьками? Упустила такой шанс!
— Ты выбрала его? — спрашивает Григорий и впивается взглядом в темноту, будто на расстоянии видит меня, пытается прочитать что-то по моему взгляду.
— Кого? — переспросила я тогда, взаправду не поняв, о ком мужчина говорит.
— Того, о ком ты думала почти весь вечер, когда мы ужинали с тобой. — в голосе Калязина не слышно ни обиды, ни разочарования, ни осуждения, кои вполне заслуженно могли прозвучать, я бы его поняла. Нет, он спокойно, слегка хладнокровно и по факту называет вещи своими именами, а я и представить не могу, как ему, должно быть, неприятна была моя отстраненность в тот вечер.
Илона, Илона, ты хуже, чем твоя Виола, пославшая одноклассника вслух. Ты безразличием убиваешь в мужчине светлые к тебе чувства. Пора бы в твои, отнюдь, не юные лета стать мудрее, послать вслух, далеко и надолго Аркадьевича и вцепиться мёртвой хваткой в Григория, и клясться, клясться ему без устали в любви да поубедительней.
Увы и ах, думать рационально и поступать правильно — две совершенно разные составляющие, и обе отдельные от меня, точнее мыслить разумно я могу, но мои поступки и слова чаще идут вразрез с пресловутым разумом.
— Я никого не выбирала и не выбрала, — с сожалением сжимаю в руке мобильный и наливаю себе в рюмку горячительную водку, какао не особо способствует подобным разговорам и расставанию с мужчиной мечты.
— Не понимаю, — Григорий расстегивает верхнюю пуговицу, чуть приоткрывая грудь, а я сглатываю...острую водку...и выдыхаю. Может, так оно и было наяву, как у меня во сне? А Калязину с его смуглой кожей идёт коралловый цвет. Захотелось расстегнуть пару пуговиц дабы получше рассмотреть грудь мужчины. Белозёрова, что за Endец в твоей неразберихе мыслей творится опять и снова?! Ты уж определись, дорогуша, не испытываешь ты к Григорию чувств заоблачных или грудь его оголенную лицезреть желаешь? Или ты у Лавряшина подцепила эти сумятицы эмоций?!
— Если ты про моего лже-жениха, то у нас с Константином Аркадьевичем, — я намеренно называю шефа по отчеству, чтобы подчеркнуть наши рабочие отношения, — ничего нет, не было и не будет.
— Илон, — Григорий закрывает глаза и откидывается на спинку кресла, — я не школьник с необузданными гормонами и не в подростково-пубертатном порыве влюбленности, меня не надо утешать и выдавать мне желаемое за действительное.
Я опрокидываю вторую рюмку водки и закусываю тортом «Прага», горько-сладким с жирным кремом, не соизволив его порезать на куски, прям от целого торта вилкой отковыриваю маленький кусочек, третий, пятый. Нет, вы только не подумайте, что Илоночка Юрьевна пьянчужка, но обстоятельства непреодолимой силы оказались выше меня, и мне пришлось утопить истину или горести мои на дне рюмки. С шампанским или вином эффект был бы не тот. Мне хотелось подсушить и подсобрать эмоции, а сладкие, женские напитки их превращают в слезливо-сопливый кисель.
— Дорогой, Гефест, — мурлычу я и вижу, как Григорий довольно улыбается, — я вас не утешаю и не даю вам ложных надежд. Вы симпатичны мне, милый друг. И с Константином мы лишь коллеги. Но наступающий Новый год я проведу одна. А после время покажет. — я грустно вздыхаю. — Вы же молоды, успешны, привлекательны, подумайте о себе, посмотрите по сторонам, вокруг полно прелестниц.
— Прелестниц полно, но мне милее всех из них некая особа — Илона Белозёрова, — Калязин гортанно смеётся, — слышали про такую?
— С ней всё сложно, — я любуюсь пусть и во сне расслабленным, обаятельным Григорием, — она же многостаночница мыслительного труда и многострадальщица.
— Люблю проходить сложные уровни, тем слаще после результат, — мужчина...притягивает меня к себе. — Обещаю, со мной ты выключишь наконец-то свой многостаночный конвейер мыслей, перестанешь страдать и будешь нежиться в моей любви.
Я перестаю парить, сон обрывается, и кто-то трясёт меня за руки, за плечи, неимоверно сотрясает всю тушку. Я разлепляю с трудом свинцовые веки и вижу угрюмого Григория.
— Илона, какого хрена ты сидишь полуголая на морозе?! Я думал, ты того, — мужчина снимает с себя тёмно-синюю шапку-ушанку с мехом под цвет глаз и протирает вспотевший лоб, прожигая меня встревоженным взглядом, — еле добудился тебя.