Зима наступила в холодном крае неожиданно и зло, словно хотела испытать на предел стойкости и прочности всех кто находился в лагерях: и заключённых и тех кто их охранял.
Только красоту этого края никто не сможет отменить! Она стала ещё обворожительнее и, если бы здесь просто жить, а не пытаться выжить, то можно бы считать себя счастливчиком, зная какой вокруг происходит круговорот жизни, а здесь тишина и покой. Только не ленись: ходи на рыбалку – рыбы во всех водоёмов столько, что просто руками хватай, не ленись. А охота? И оденет и накормит…
Аннушка всю ночь пролежала на одном боку, боясь потревожить сон соседок, она чувствовала, что ей становилось всё труднее дышать. Ломило всё тело, но эта боль была терпимой, а вот в груди сковало жуткой болью. Озноб начался ближе к рассвету.
– Эй! Ты чего это, Аннушка? Девки, да она захворала! – воскликнула соседка, лежавшая справа от неё.
– Заткнись! – тут же грубо откликнулись с противоположного ряда нар. – Вечно галдеть начинают спозаранку!
Однако, лежавшие рядом с Аннушкой женщины зашевелились, все по очереди потрогали пылавший жаром лоб.
– Надо в больничку её отправить, – предложила одна из женщин.
– Оденусь! Позову охранников, пусть перенесут её туда! – предложила другая, совсем недавно появившаяся в бараке после смерти Нины.
– Куда «позову»! – удивлённо воскликнула третья, всеми тряпками, что имелись в наличии пыталась укрыть Аннушку, чтобы хоть как-то согреть её, остановить жуткий озноб. – Из барака пока выходить нельзя! Застукают, не поздоровится.
– Вы заткнётесь или нет! – снова послышалось с противоположной стороны.
– Это ты у меня сейчас заткнёшься! – вдруг послышалось оттуда откуда не ожидали. Женщина подошла к лежанке, где находилась Аннушка и её встревоженные подруги. – Сама схожу в больничку, мне можно, – неожиданно произнесла эта женщина. Она была главной среди «уголовниц» и место для отдыха она занимала самое лучшее возле печки и отделено оно было от общего помещения занавеской. Там стояла настоящая кровать, стол, два стула и на стене даже весело небольшое зеркало. Почему этот человек вознамерился помочь простой женщине, которая кроме трудолюбия, смирения и доброты ничем больше не выделялась. Неужели у неё что-то осталось ещё человеческое? Или ею движет ещё какая-то сила? Вот и пойми! Поди разберись в этих самых человеческих отношениях и витиеватости жизни… – Они у меня сейчас же явятся! – добавила она, быстро шагая к выходу.
Весь день не было вестей о состоянии больной, хотя умирали женщины каждый день, порой несколько человек в день, умирали за работой, падали с ног во время пути в лагерь, не просыпались по утрам, но почему-то болезнь Аннушки задела многих и даже, когда с трудом волоча измождённые тела заключённые добрались до лагеря, первым делом послали гонцов узнать, жива ли их подруга. Но утешительных новостей они не принесли. А утром следующего дня дошло известие, что их любимицы не стало… Не к кому будет подойти за добрым словом, за утешением и излечением души. Многие женщины плакали, кто-то просто молча переживал эту утрату.
...Аннушка снова бежала по шелковистому песку, который ласково обволакивал её уставшие ноги, снова бриллиантовые брызги удивительно прозрачной воды радовали взор. И снова на ней было одето чудное платье. Она бежала туда куда её тянуло с великой силой, бежала словно боясь куда-то опоздать, вроде бы кто-то даже маячил впереди вдалеке…
– Слышь, Макар, может не будем жмуриков на ночь глядя вывозить. А? Им ведь всё равно, где лежать, – говорил санитар, укладывая очередного умершего в сарай, который назывался «моргом». – Да и мороз крепчает, – не хотелось человеку заниматься этим делом на ночь, уж больно не по себе ходить по полю заваленному умершими.
Санитары шли друг за другом к выходу и тот что шёл первым вдруг услышал испуганный вскрик второго.
– Ты чего вопишь? Аж мурашки по всему телу встали от твоего крику!
– Она глаза открыла! – громко отозвался мужчина указывая рукой на то место где лежала женщина с совершенно седыми волосами.
– Идём быстрее отсюда, пока тебе кто-нибудь пострашнее не пригрезился!
– Да погоди ты! А вдруг она и правда живая! – остановил его санитар, вытирая рукавицей выступивший на лбу пот.
– Чудной ты, Макар! Так врач же решил, что она того… Пошли!
– Нет! Стой! Я посмотрю! Боюсь один тут находиться, – он подошёл к женщине, нагнулся над ней и та снова открыла глаза. – Ну же, смотри, живая! Бери скорее, несём обратно! – с заметной радостью в голосе воскликнул мужчина.
– Да ну тебя! Вечно тебе неймётся! Померла так померла! – не дожидаясь напарника снова направился к выходу.
А Макар торопливо расстегнул пуговицы на полушубке, завернул в него внезапно ожившую женщину, торопливо выскочил из сарая с ношей на руках. Для рослого мужика она не казалась тяжёлой, да и душевное состояние его способствовало подъёму сил.
До лагерной больницы было недалеко, всего несколько десятков метров, поэтому он не успел замёрзнуть, преодолевая этот путь в одной гимнастёрке.
Так Аннушка вновь осталась в живых, благодаря неравнодушному человеку. Оказывается ещё остались здесь такие люди! Они просто маскируются, боясь казаться другими на фоне жестокости, злобы и равнодушия остальных.
Медленно, но верно она поправлялась. Долго в больнице находиться не было возможности. Встала! Двигаться можешь, вот и иди, работай! А то ишь, нашлась цаца – валяться в постели она будет, когда остальные пашут!
После того как стало известно, что Аннушка умерла её вещи сразу же поделили между собой «уголовницы», да и вещей-то у неё особо не было, только то что осталось после смерти Нины. А так она всё ещё ходила в той одежде в которой попала сюда. Всё так обветшало, что даже латки пришивать становилось невозможно. А вещи умершей подруги были совсем другими нежели те которые она носила. Правда тёплым сапогам и добротному зимнему пальто она была рада, а вот теперь они оказались в руках тех, которые по доброй воле их не вернут.
Однако женщина была крайне удивлена тому, как завладевшие её вещами женщины сами без всяких требований ей всё вернули. Удивилась она этому, но удивлялась молча. Только не знала она, что подвигло их к этому, жёсткое требование той, которая обитала за занавеской.
Немного окрепнув Аннушка как и все остальные заключённые начала работать на заготовке брёвен. Валили гигантские деревья, обрубали ветви и надрывая сухожилия и мышцы, волокли брёвна к реке, где из них формировали плоты и сплавляли вниз по течению. В зимнюю пору их просто складировали недалеко от водной магистрали, а когда река очищалась ото льда, начиналась бурная работа.
В военные годы лагеря крайне скудно снабжались провиантом, одежда обновлялась очень редко и то, только у тех, кто по мнению руководства был достоин этого. От голодной смерти спасала рыба, которую ловили создав специальные артели для её заготовки.
По утрам заключённые получали непонятно из чего сваренную жижу, в обед обычно была каша, которую ещё надо было умудриться поддеть из миски на деревянную ложку. А вот на ужин всегда был рыбный суп, который казался вкусным, может быть просто казался таковым после тяжёлого трудового дня.
Следующей зимой Аннушка снова «умерла», на этот раз она всё же оказалась на том поле, куда складировали всех умерших. Там они находились до тех пор пока грунт не расступится от мерзлоты и можно будет выкопать ров и захоронить всех погибших в одном месте.
Снова она оказалась там же, где побывала уже дважды. Бежала на удивительно яркий свет, от которого было так легко. И снова кто-то ждал её вдали...
Но и на этот раз ей повезло. Снова один из мужчин привозивших очередную партию умерших заключённых, случайно увидел как-будто женщина лежавшая поверх остальных пошевелилась. Он резко остановился и второй мужчина шедший с другого конца носилок больно толкнул его тем краем что был ближе к нему.
– Ты чего? – удивился второй, – покурим позже, вот уйдём от этого жуткого места.
– Да погоди ты!
– Опять тебе что-то мерещится, – засмеялся мужчина, толкая первого носилками.
– Может и померещилось! Какой нормальный человек будет равнодушен к этому зрелищу!
– Пора уже привыкнуть! Не первый день и даже год сюда их забрасываем! Уж точно пора привыкнуть!
– А я вот не могу! Даже по ночам иной раз сняться эти покойники! Брррр… –возмущённо воскликнул первый. – Хорошо хотя бы то, что хоронят их сами заключённые.
– Ну, давай, давай, шагай! А то один носилки потащишь! – снова толкнул второй своего товарища.
– Погоди же, говорю! А если и правда живая! – он бросил свой край носилок и проследовал к тому месту, где лежала женщина, которая пошевелилась как ему показалась.
Он осторожно коснулся её руки, она была холодной, но не окоченевшей.
– И что? – спросил второй, подойдя к нему.
– А леший знает… – неуверенным голосом отозвался мужчина.
– Вот и пошли в лагерь! Я уже замерзать начал.
– Если бы она умерла, давно бы окоченела. Вон смотри, как руки той бабы отличаются от рук этой!
– И хочется тебе заниматься этой ерундой?!
– Это ерунда?! Ерунда? Ты своим детям, что рассказываешь, приезжая в отпуск? – вдруг разволновался мужчина, – небось о подвигах! – громко говорил он. – А мне вот стыдно, что я тут! Вместо того чтобы как все на фронте быть!
– Хватит орать! Разносится твой крик во все стороны. Скоро сбегаться начнут на твои вопли! Не хочешь здесь служить, пиши рапорт! Думаешь на твоё место желающие не найдутся? – мужчина толкнул напарника в ту сторону, где на снегу валялись носилки. – Пошли в лагерь! У нас ещё есть работа! – он машинально снова посмотрел на ту женщину и замер. Теперь явно стало видно, что она дышит. – Чего остолбенел? Бери за плечи, я за ноги возьмусь, а то и правда совсем окоченеет!
Видно Богу было угодно, чтобы Аннушка ещё оставалась на этом свете. Может быть ради своих детей, а может быть ради грядущих потомков. Кто знает кроме самого Всевышнего…
– Ох, везёт тебе, Анка! Гляди-ка опять ожила! – беззлобно шутила главная «уголовница», встретив Аннушку возле входа в барак, после её возвращения из «больнички». – Пойдём чайку выпьем! У меня даже пряники есть, – заговорщицки улыбаясь, произнесла женщина.
– Спасибо… Я уж и вкус их забыла. Вспомнить не могу, когда угощалась ими.
– Вот и расскажешь мне о своей жизни , и вспомнишь когда пряники ела.
– Мыслимое ли дело тебе с «политической» чаи распивать? – усмехнувшись, спросила Аннушка.
– Ты за меня переживаешь! – рассмеялась та, – не боись и про тебя теперь никто не посмеет слова плохого сказать, – она обвела взглядом округу, задержала его на холмах всё так же покрытых изумрудной зеленью. – Весна… земля снова оживает… Настроение почему-то хорошее! Новости с воли отличные! Скоро войне конец!
– Правда! – оживилась Аннушка. – Хотя, что это я! Кому в голову взбредёт шутить на эту тему.
– Правда! Правда! Правдивее не бывает! Гонят вражин к логову ихнему… Пошли чай пить. И расскажешь мне о себе! Вижу человек ты необычный! Коли смерть тебя не берёт!
– Какой уж необычны! – грустно улыбнулась женщина, она даже об этом не задумывалась. – Видно не всё ещё выхлебала, что должна…
– Сколько тебе ещё тут ча…? – почему-то не захотела она говорить жаргонное слово. – Много ещё сроку-то осталось.
– Не знаю много это или мало… Для кого как. Почти три года, – ответила Аннушка, едва сдерживая слёзы. Неизвестность мучила, изводила, лишала сил. Может быть все её «смерти» не от голода или от непосильного труда, а вот из-за тоски по детка брошенным на произвол судьбы. Вся надежда на Бога, да братьев, да на разумность старших сыновей. А те скорее всего на фронте, теперь уж и Полюшка подросла. Какими они стали? Чем живы? Не взялись ли травить их те же злыдни, по чьей воле она здесь оказалась. Вот и снова разволновалась! В груди жжёт..
– Аннушка, ты чего снова белее снега стала? – услышала она голос женщины…
– По своим тоскую...