глава 35

Ну, у кого-нибудь появились какие-нибудь идеи, открытия? – пытаюсь я начать совещание бодрым тоном. Вообще-то, мое настроение далеко от бодрого. Я провертелся в постели всю ночь, пытаясь найти какое-нибудь решение, но тщетно. – Думаю, у меня есть одна идея, – говорит Стейси, – не совсем открытие, конечно, но… – Подожди, – говорит Ральф. Чтобы Ральф перебил кого-то? Это что-то новое. Извиняющимся тоном он говорит: – Прежде чем мы посмотрим на это под другим углом, я бы хотел вернуться к тому, на чем мы остановились вчера. Думаю, наш вывод о том, что классификация данных не может привести ни к чему хорошему, был несколько поспешным. Можно мне объяснить? – Конечно, – почти с облегчением говорит Стейси. – В общем, – Ральф начинает ерзать в кресле, явно чувствуя себя не в своей тарелке, – как вы знаете, а может быть, и нет, в колледже в качестве не профилирующего предмета я изучал химию. Как следует я ее не знаю, но одна история засела у меня в голове. Вчера вечером я просмотрел кое-что из моих старых записей и думаю, вам тоже это покажется интересным. Это история о выдающемся русском химике Менделееве, и произошла она около ста пятидесяти лет назад. Заметив, что мы слушаем с интересом, Ральф начинает чувствовать себя увереннее. У него трое маленьких детей, так что он, видимо, привык рассказывать им всякие истории. – С самого начала, еще в Древней Греции, люди полагали, что за феноменальным многообразием материалов должен стоять простой набор элементов, из которых состоят все другие вещества. Он продолжает повествование, и его голос приобретает богатые оттенки. – Греки наивно считали, что этими элементами были воздух, земля, вода и… – Огонь, – завершает список Боб. – Верно, – соглашается Ральф. Да это просто загубленный талант. «Он прекрасный рассказчик», – думаю я про себя. И кто бы мог подумать? – С тех пор, как вы знаете, люди доказали, что земля не является основным элементом, а сама состоит из множества различных более простых элементов. Воздух состоит из различных газов, и даже вода представляет из себя соединение более простых элементов – водорода и кислорода. От наивного подхода древних греков ничего не осталось к концу восемнадцатого века, когда Лавуазье доказал, что огонь – это не вещество, а процесс, реакция соединения с кислородом. На протяжении многих лет в результате титанической работы химиков были открыты другие основные элементы, и к середине девятнадцатого столетия были обнаружены шестьдесят три элемента. Картина, по сути дела, выглядела, как наша исписанная доска. Множество кругов, прямоугольников, звезд и других фигур разного цвета и размера, на первый взгляд, беспорядочно заполнило всю площадь. Настоящая каша. Многие пытались организовать элементы в какую-то систему, но никому не удалось предложить вариант, который не был бы тут же отвергнут, как тщетная, произвольная попытка. Это привело к тому, что многие химики отказались от попыток найти какой-нибудь присущий этим элементам порядок и сконцентрировали свои усилия на поиске более точных фактов относительно комбинаций элементов с целью создания других, более сложных материалов. – Вполне разумно, – комментирует Боб. – Мне нравятся практичные люди. Э.  М.  Голдратт.  «Цель. Процесс непрерывного совершенствования» 222 – Да, Боб, – улыбается Ральф. – Но был один профессор, который сказал, что в его глазах это то же самое, что заниматься листьями в то время, когда еще не найден ствол. – Хорошее замечание, – говорит Лу. – Итак, этот самый русский профессор, который, между прочим, преподавал в Париже, решил сконцентрировать свои усилия на поиске определенного порядка, управляющего этими элементами. Каким образом это сделали бы вы? – О форме не может быть даже и речи, – говорит Стейси, глядя на Боба. – Почему это? Что ты имеешь против формы? – задиристо спрашивает он. – Даже речи быть не может, – повторяет Стейси. – Некоторые элементы – газы, другие – жидкости. – Н-да, ты права, – соглашается Боб, но он не был бы Бобом, если бы не продолжил: – А тогда цвет? Тебе же нравятся цвета, правда? Некоторые газы имеют цвет, как, например, зеленый хлорин, и можно сказать, что другие имеют прозрачный цвет. – Неплохая идея, – говорит Ральф, игнорируя их откровенные усилия перевести его историю в шутку. – К сожалению, некоторые элементы не имеют одного определенного цвета. Возьмите, к примеру, чистый углерод. Он встречается в виде черного графита или, что более редко, в виде сверкающего алмаза. – Мне лично больше нравятся алмазы, – шутит Стейси. Мы смеемся. Потом в ответ на подбадривающий жест Ральфа я высказываю свое предположение. –  Вероятно, нам нужен измеритель, который имел бы большее цифровое выражение. Тогда мы смогли бы организовать элементы так, чтобы избежать критики по поводу субъективности оказанного предпочтения. – Очень хорошо, – хвалит меня Ральф. Он, кажется, принимает нас за своих детей. – Что бы ты предложил в качестве подходящего измерителя? – Я химию не изучал, – отвечаю я, – даже как не профилирующий предмет. Откуда я могу знать? – Но, не желая обидеть Ральфа, продолжаю: – Может быть, что-нибудь вроде характерной силы тяжести, удельной электропроводности или что-нибудь более специфическое, типа числа калорий, поглощаемых или выделяемых при соединении элемента с каким-нибудь эталонным элементом, допустим, с кислородом. – Очень, очень хорошо. Менделеев пошел практически этим же путем. Он решил использовать известную для каждого элемента количественную меру, которая не менялась в зависимости от температуры или состояния вещества. Он взял величину, известную как атомная масса, которая выражает соотношение между массой одного атома данного элемента и массой одного атома самого легкого элемента – водорода. Таким образом, Менделеев получил уникальный количественный идентификатор для каждого элемента. – Ну и что особенного? – не может сдержаться Боб. – Именно так, как я и подозревал. Теперь у него появилась возможность организовать все элементы по принципу увеличивающейся атомной массы так же, как солдат в шеренге. Ну и что это дает? Какое практическое применение это может иметь? Как я и сказал: дети играют в оловянных солдатиков, притворяясь, что они заняты важным делом. – Не так быстро, – замечает ему Ральф. – Если бы Менделеев на этом остановился, я бы принял твою критику, но он пошел дальше. Он не стал организовывать элементы в шеренгу. Он заметил, что каждый седьмой солдат имеет в общих чертах одинаковые химические свойства, только интенсивность этих свойств возрастает. Таким образом, он организовал все элементы в таблицу из семи колонок. В этой таблице все элементы располагаются в соответствии с их возрастающей атомной массой, и в каждой колонке химически сходные элементы располагаются в соответствии с возрастающей интенсивностью их химических свойств. Например, в первой колонке таблицы Э.  М.  Голдратт.  «Цель. Процесс непрерывного совершенствования» 223 стоял литий, это самый легкий из всех металлов, и при погружении в воду он становится теплым. А прямо под ним располагается натрий, который при погружении в воду воспламеняется. Следующим в этой колонке стоит калий, который еще сильнее реагирует на воду. Последним стоит цезий, воспламеняющийся даже в условиях обыкновенной воздушной среды. – Довольно интересно, но, как я и подозревал, это ничего больше, чем детская забава. И какое у всего этого практическое применение? – интересуется наш практичный Боб. – Таблица имела практическое значение, – отвечает Ральф. – Понимаете, когда Менделеев создал свою таблицу, еще не все элементы были открыты. Поэтому в таблице оказались дыры, которые он заполнил, «изобретя» подходящий недостающий элемент. Его классификация дала ему возможность предсказать их массу и другие характеристики. Нельзя не согласиться, что это, действительно, было достижением. – И как это приняли другие ученые того времени? – спрашиваю я. – Изобретение новых элементов должно было быть встречено скептически. – Скептически – это мягко сказано. Менделеев стал посмешищем всего научного мира. Особенно, если учесть, что его таблица тогда еще не выглядела так безукоризненно, как я вам рассказал. Водород «плавал» где-то в верху таблицы, по сути дела, не входя ни в одну из колонок, несколько рядов не имели элемента в седьмой колонке, а в одном месте была просто каша из элементов. – Ну и чем это все закончилось? – нетерпеливо спрашивает Стейси. – Его предсказания подтвердились? – Да, – говорит Ральф. – С поразительной точностью. На это ушло несколько лет, но все элементы, которые Менделеев предсказал, были обнаружены еще при его жизни. Последний из элементов, которые он «изобрел», был найден через шестнадцать лет. Он предсказал, что это будет темно-серый металл. Так оно и было. Он предсказал, что его атомная масса будет около 72 – она оказалась 72,32. Он считал, что его характерная сила тяжести будет около 5,5 – она оказалась 5,47. – Надо полагать, больше над ним никто не смеялся. – Конечно, нет. Им стали восхищаться, и его периодическая таблица сегодня для студентов, изучающих химию, настолько же фундаментальна, как десять заповедей. – А меня это все же не впечатлило, – заявляет моя упрямая замена. Я чувствую, что должен высказать свое замечание: – Самым большим достижением, я думаю, было то, что, благодаря таблице Менделеева, ученым больше не надо было выбрасывать время на поиски новых элементов, – и, повернувшись к Бобу, я говорю: – Понимаешь, эта классификация помогла определить, раз и навсегда, сколько вообще существует элементов. Внесение любого нового элемента в таблицу нарушило бы стройный порядок. Ральф закашливается, пытаясь скрыть смущение: – Извини, Алекс, но дело было по-другому. Уже через десять лет после того, как таблица была полностью принята, были открыты несколько новых элементов – благородные газы. Оказалось, что таблица должна была содержать не семь колонок, а восемь. – Что я говорил! – вставляет Боб торжествующим голосом. – Даже если система работает, ей все равно нельзя доверять. – Угомонись, Боб. Не будешь же ты отрицать, что история Ральфа весьма полезна для нас? Я предлагаю, чтобы мы задались вопросом, в чем разница между классификацией химических элементов Менделеева и нашими многочисленными попытками организовать разноцветные фигуры в определенный порядок? Почему его классификация настолько действенна, а наши – произвольны? – В этом все и дело, – говорит Ральф, – наши были произвольны, а его… – Что его? Не произвольна? – продолжает его мысль Лу. – Да ладно вам, – говорит Ральф. – Я не всерьез. Так просто, игра словами. Э.  М.  Голдратт.  «Цель. Процесс непрерывного совершенствования» 224 – А что мы имеем в виду, говоря «произвольна» и «не произвольна»? – задаю я вопрос. Поскольку ни у кого ответа нет, я продолжаю: – По сути дела, чего мы хотим? Мы хотим организовать факты в какой-то порядок. Какой порядок нам нужен? Произвольный внешний порядок, в который мы втиснем наши факты, или нам нужен внутренний, присущий этим фактам порядок, порядок, который уже существует? – Ты абсолютно прав, – возбужденно говорит Ральф. – Менделеев определенно нашел присущий порядок. Он не нашел причины этого порядка, это было сделано только через пятьдесят лет, когда была открыта внутренняя структура атомов, но он определенно нашел внутренний присущий порядок. Вот почему его классификация была настолько действенной. Любая классификация, которая просто пытается втиснуть имеющиеся факты в рамки какогонибудь, неважно какого, порядка, полезна только в одном смысле: она дает возможность представить факты в определенной последовательности, в таблицах или графиках. Другими словами, она хороша для составления толстых, бесполезных отчетов. – Понимаете, – с энтузиазмом продолжает он. – Когда мы пытались организовать разноцветные фигуры, мы не нашли никакого внутреннего порядка. Просто потому, что в этой произвольной комбинации фактов не было никакого внутреннего порядка. Вот почему все наши попытки были произвольными и настолько же тщетными. – Да, Ральф, – холодно говорит Лу, – но это не означает, что в других случаях, тогда, когда присущий порядок существует, как, например, в управлении подразделением, мы не можем таким образом сами себя дурачить. Мы всегда можем просто тянуть время, играя с искусственным внешним порядком. Давайте посмотрим на всю эту картину прямо. Как вы думаете, что бы мы с Алексом делали со всей этой горой фактов, которую, как мы предложили, он должен собрать. Судя по тому, чем мы так долго занимались здесь на заводе, возможно, именно это: играли бы с цифрами и словами. Вопрос вот в чем: что мы должны делать теперь, что мы должны делать по-другому? У кого-нибудь есть ответ? Глядя на Ральфа, сникшего в своем кресле, я говорю: – Если бы мы сумели обнаружить порядок, присущий событиям в подразделении, это, несомненно, оказало бы нам огромную помощь. – Да, – соглашается Лу. – Но как можно обнаружить этот присущий порядок? –  И как можно распознать, что именно это и есть присущий порядок, даже если и наткнулся на него? – добавляет Боб. Помолчав, Лу говорит: – Вероятно, для того чтобы ответить на этот вопрос, мы должны задать другой, более фундаментальный вопрос: что обеспечивает наличие присущего порядка среди разнообразных фактов? Если посмотреть на элементы, с которыми имел дело Менделеев, они все выглядели по-разному. Какие-то были металлами, какие-то газами, какие-то желтыми, какие-то черными. Не было ни одного элемента, идентичного другому. Да, был ряд элементов, имеющих сходные характеристики, но это верно и для тех произвольных фигур, которые Алекс нарисовал на доске. Они продолжают спорить, но я их уже не слушаю. Я застрял на вопросе Лу: «Как можно обнаружить этот присущий порядок?» Он задал этот вопрос риторически, так, как будто ответ очевиден – это невозможно. Но ученые обнаруживают присущий порядок вещей… а Иона ученый. – Предположим, это возможно, – вмешиваюсь я в обсуждение, – предположим, что существует прием обнаружения присущего порядка. Мог бы этот прием стать действенным управленческим инструментом? – Несомненно, – говорит Лу. – Но я не вижу смысла в пустых мечтаниях. Э.  М.  Голдратт.  «Цель. Процесс непрерывного совершенствования» 225 – А как у тебя прошел день? – спрашиваю я Джули, закончив описывать ей в деталях события моего дня. – Я была в библиотеке. Ты знаешь, что Сократ ничего не написал? Его диалоги, фактически, были записаны его учеником, Платоном. Мне очень понравилась библиотекарь, очень приятная женщина. Она посоветовала мне кое-какие из диалогов, и я начала их читать. Я не могу сдержать удивления: – Ты читаешь философию? Зачем? И не скучно? Она улыбается в ответ. – Ты говорил, что сократический метод – это метод убеждения других. Я бы к философии и на пушечный выстрел не подошла, но научиться методу, как убеждать моего упрямого мужа и детей, – для этого можно и попотеть. – Значит, ты начала читать философию, – я все еще не в состоянии это переварить. – Ты говоришь об этом, прямо как о каком-то наказании, – смеется она. – Алекс, ты когда-нибудь читал диалоги Сократа? – Нет. – Они довольно любопытны. Написаны как истории. Правда, интересно. – И сколько ты уже прочитала? – интересуюсь я. – Все еще сижу над первым – над «Протагором». – Посмотрим, что ты завтра скажешь, – скептически говорю я. – Если не разонравится, может, и я почитаю. – Угу, когда рак на горе свистнет, – говорит она и, прежде чем я успеваю что-нибудь сказать, поднимается: – Пошли на боковую. Я зеваю и иду вслед за ней