В конце августа я поехал в имение моей тётки, незадолго перед тем скончавшейся, где жила тогда моя сестра, её воспитанница и наследница.
Уже в вагоне железной дороги, прислушиваясь к мерному стуку колёс, я почувствовал, как душа моя настраивается на иной лад, непохожий на тот, который возникал во мне при блеске огней в многосложном городском шуме.
Я отвык от странной пустынности полей, и, когда я ехал в коляске по шоссейной дороге от станции до усадьбы, мне было приятно смотреть на осеннюю землю со снопами собранного хлеба, на прозрачную голубизну далей и прислушиваться сердцем к веянью вольного ветра.
Вороньё осенним карканьем своим приветствовало обнажённую землю, и какие-то маленькие зверьки отвечали траурным птицам свистом-стоном.
Солнце уже увядало на западе, когда моя коляска подъехала к огромному строгому дому.
На крыльце меня ожидала сестра, в которой я с трудом узнал девочку, какой она запечатлелась в моём воображении со времени нашего последнего свидания.
Теперь передо мной стояла стройная девушка с мудрыми и таинственными глазами, с золотой короной пышных волос, с движениями угловатыми, но царственно-гордыми, с губами неправильно очерченными и, быть может, с несколько большим ртом.
Она стояла в оранжевых лучах осеннего солнца, и мне показалось, что на ней лежит печать какого-то утомления.
Она протянула ко мне свои маленькие нежные руки, болезненно и любовно улыбаясь и покоряя меня своими лучистыми агатовыми глазами.
Наша встреча была молчалива, но, кажется, и она, и я почувствовали мгновенно, что значит любовь брата и сестры, что значит эта загадочная кровная связь.
Через час сестра водила меня по лабиринту комнат, показывая обстановку, не лишённую своеобразного вкуса, однако было видно, что моя покойная тётка, про которую ходило много странных рассказов, устраивала этот дом, не считаясь ни с каким определённым стилем и руководствуясь лишь прихотью своей фантазии, несомненно, впрочем, влюблённой в красоту печали и увядания. От всего веяло духом старины, забвения и, быть может, тайного целомудренного экстаза. На портьерах, обоях и обивке мебели преобладали тона неопределённые — пепельно-стальные и траурно-серебристые. В комнатах, открытых для приёма, стояла мебель несколько сухого стиля, маскирующая то сокровенное настроение, которое таилось во внутренних покоях. Там, в спальне, кабинете, библиотеке и угловой комнате мебель была особого типа, по-видимому, созданная современным художником по образцам средневековья.
По стенам висели картины преимущественно на религиозные темы:
«Воскресение Христово» с маленьким светящимся ангелом на гробе; «Явление Богородицы св. Доминику»; траурный «Христос» с печальными глазами, написанный в тёмных рембрандтовских тонах; «Святая Мария Египетская» со змеиными косами, связанными на груди, со слегка косящими глазами, святыми и преступными.
В некоторых комнатах были превосходные витро, сквозь которые проникал смешанный свет, придававший обстановке таинственность. Одна зала со стенами из мрамора, украшенная торжественными кариатидами, казалась музеем, где разнообразие предметов несколько утомляло зрение.
Из этой залы мы перешли в библиотеку, где моя тётка, известная своей склонностью к философии и религии, хранила много прекрасных книг. Здесь, наряду с французскими вольнодумцами XVIII века, можно было найти Блаженного Августина и «Цветочки» Франциска Ассизского и, наряду с великими немецкими метафизиками, таких мистиков, как Сведенборг. В особом отделе хранились сочинения высоких поэтов древности, средневековья и наших дней.
Беседуя с моей сестрой, я убедился, что она обладает умом, тонким вкусом и необычайной душевной чуткостью.
Я был взволнован этим свиданием и не без сожаления расстался с сестрой, когда она ушла в спальню. Вместо того, чтобы идти к себе в комнату, я спустился по широкой лестнице в парк, к пруду, который казался при звёздном блеске серебристо-зеркальной чашей, торжественной и священной.
Я сел на старую чугунную скамью и отдался тем неопределённым мечтаниям, которые невозможно высказать, но которые всегда сладостно волнуют душу, как любовные стихи или молитвы.
В этом доме и этом парке я был окружён тенями прошлого. Я вспомнил лицо моей тётки, её умные несколько близорукие глаза и старомодную причёску, вспомнил портреты моего деда, прадеда и всех этих моих чопорных предков, добродетельных и коварных, влюбчивых и жестоких, благородных и преступных. Они простирали ко мне свои руки, утомлённые загробною жизнью, и звали меня на свои таинственные пути, где торжествует иная, неземная правда и, быть может, новая, неземная ложь.
Дни в этом доме проходили размеренно, и мой приезд не нарушил старого порядка, установленного ещё при жизни тётки. Я встречался с сестрой во время обеда, потом она уходила к себе в комнату, и лишь по вечерам мы снова сходились в маленькой гостиной, где нередко занимались музыкой. Сестра прекрасно играла на фисгармонии, и я аккомпанировал ей на фортепьяно. Чаще всего мы играли Баха, и потом подолгу сидели в полумраке гостиной, прислушиваясь к молчанию, в котором звучала для нас неумирающая музыка. Душа моя, больная от мучительных прикосновений городской суеты, постепенно привыкала к неожиданно чудесной тишине этого дома.
Сестра казалась мне прекрасной, и моя любовь к ней не удовлетворялась её нежным и дружеским отношением ко мне. Наши разговоры, похожие на философствования, волновали меня, потому что я сознавал свою отчуждённость от каких-то тайн, которые были известны ей.
Однажды в разговоре она упомянула о тётке в выражениях, какие возможны лишь по отношению живых, и я был так смущён, что не решился возобновить разговор на эту тему.
Восемнадцатого сентября, в день ангела моей сестры — её звали Ариадной — я читал ей вслух библию, и когда я дошёл до второго стиха четвёртой главы «Екклесиаста», где сказано: «И ублажил я мёртвых, которые давно умерли, более живых, которые живут доселе; а блаженнее их тот, кто ещё не существовал», — я заметил, что лицо сестры изменилось, и она низко склонилась над листом бумаги, на котором она задумчиво чертила какие-то знаки.
Тогда я спросил сестру, не думает ли она, что в словах библии есть противоречие: возможно ли говорить о блаженстве тех, кто ещё не существовал?
На это сестра ответила мне с некоторой холодностью:
— Я не думаю, чтобы в этих словах «Екклесиаста» было противоречие, очевидно, автор книги разумеет под «существованием» преходящую видимость: тот, кто уже есть, может не существовать на земле, но тем не менее бытие его более реально, чем жизнь живых.
— Однако, — возразил я с запальчивостью, задетый её холодным тоном, — твоё мнение, Ариадна, расходится с мнением христианских учителей, к которым ты, кажется, питаешь доверие. Христиане не думают, что возможно бытие личности до рождения человека на земле. Вспомни, что Ориген был осуждён собором за подобное мнение.
Но сестра не смутилась моим возражением:
— Собор, — сказала она, — признал Оригена еретиком, но он не отверг целиком его учения. Но я говорю сейчас даже не об учении, а лишь об опыте, столь же реальном, как наша с тобой братская любовь.
Последние слова сестра произнесла с задушевной нежностью; тогда я стал перед ней на колени и прижался губами к её рукам.
Наш разговор происходил ночью, но, несмотря на поздний час, мы почему-то решили выйти в парк. Луна стояла высоко в небе, и заворожённые деревья, казалось, пели славу холодному свету нашей небесной спутницы. Над прудом висела непонятная серебряная сеть, должно быть, волокна тумана, осиянные месяцем. И лунная осень, эта молчаливая сомнамбула, бродила среди деревьев, простирая бледные руки.
И мы тихо сидели на скамье, едва касаясь друг друга вздрагивающими плечами, не смея заговорить, прислушиваясь к высокому небу и к увядающей и влюблённой земле.
Я мог бы назвать мою жизнь счастливой, если бы не болезнь сестры; я узнал об этой болезни случайно, однажды вечером, во время нашей прогулки по парку. Мы шли по дорожке вдоль пруда, когда я заметил, что сестре дурно, она торопливо пошла домой, слегка покашливая и прижимая к губам платок. Я пошёл за ней, и на мои тревожные вопросы она нехотя ответила, что с ней бывают припадки удушья, которые находятся в непосредственной связи с болезнью сердца.
Я довёл её до спальни и в первый раз переступил порог комнаты, которую ранее занимала наша тётка. Эта комната разделялась пополам аркой: в одной половине стояла массивная кровать под балдахином из тёмного бархата, а двери и окна были задрапированы старинной русской парчой; в другой половине стоял византийский иконостас. Сестра объяснила мне, что в этой комнате-молельне хранятся вещи одного из родственников тётки, бывшего епископом. Здесь на особом престоле, покрытом золототканой пеленой, я заметил крест, украшенный яхонтами и опалами, Евангелие, светильник и драгоценный потир. Перед старинными образами горели лампады, наполняя молельню прерывистым и неверным светом. В комнате пахло ладаном, воском и неизвестными мне благовонными курениями.
Сестра попросила меня позвать прислугу и выйти из спальной, уверяя, что ей стало лучше. Придя к себе в комнату, я поспешил раздеться и лечь в постель.
Была полночь. Странная тревога овладела мною. Я чувствовал, что пульс мой бьётся всё чаще и чаще, что усталость постепенно овладевает мною. Мне стоило больших усилий приподнять руку, и я уже не мог изменить положение тела.
Я заметил, что на постели около моих ног сидит кто-то. И как только прошли мгновения напряжённого ожидания и мои глаза отчётливо увидели то, что врачи называют галлюцинацией, страх мой прошёл и в сердце осталось чувство томления скорее сладостного, чем мучительного.
На постели, у моих ног, сидела покойная тётка. Её ноги не касались пола, так как постель была довольно высока; голова её, в белом чепце, была обращена ко мне, и несколько насмешливые глаза смотрели как-то странно, как будто сквозь меня. В маленьких сухих руках она мяла кружевной платочек и что-то бормотала. Я старался вслушаться в её слова и — наконец — разобрал одну фразу: «В час последнего томленья свет зажги…»
Я закрыл глаза — и видение исчезло. И тотчас я понял, что моё расстроенное воображение вложило в уста призрака строчку из стихотворения, которое я читал накануне.
Но беспокойство не оставило меня. Я торопливо оделся и, взяв свечу, пошёл в комнату сестры, предчувствуя, что её припадок продолжается.
Предчувствие моё оправдалось: сестра полусидела на постели, судорожно сжимая края одеяла; грудь её высоко подымалась от прерывистого дыхания; воспалённые глаза с мучительным напряжением смотрели в одну точку. Я взял её за руку. Пульс бился так часто, что я не мог сосчитать число ударов. Две служанки молчаливо ухаживали за сестрой: клали ей на грудь лёд и время от времени давали ей лекарство, от которого распространялся запах эфира.
Сестра сделала знак глазами, чтобы я приблизился к ней, и, с трудом произнося слова, попросила меня достать из серебряного складня письмо тётки, предназначенное мне.
Сестра не раз говорила об этом письме, но я почему-то не торопился прочесть его. Повинуясь сестре, я достал из складня конверт, приблизился к киоту и, при красном свете лампады, прочёл это странное письмо.
«Я должна предупредить тебя, — писала моя тётка, — что ты живёшь в седьмой период твоего бытия. И та, которая была некогда твоей невестой, в новом круге — твоя сестра. Но наступит время возврата, и снова сестра станет невестой. Помни слова Соломона: ”Запертый сад — сестра моя, невеста, заключённый колодезь, запечатлённый источник“».
Понимая, что тётка не могла меня мистифицировать, я объяснил эти таинственные слова расстройством её душевной жизни.
В это время сестра почувствовала, по-видимому, облегчение: дыхание её сделалось мерным. Она закрыла глаза и тихо уснула.
На другой день я вспомнил о моей галлюцинации. «Ночной кошмар, — думал я, — свидетельствует о переутомлении нервной системы. Не надо искать в нём сокровенного смысла». И вскоре я забыл об этом случае. Жизнь пошла по-прежнему, и только одну особенность я стал замечать в себе, и для неё я не мог найти правдоподобного объяснения: моя душа стала необычайно чуткой к колебаниям в здоровье сестры. Нарушение мерности в биении её сердца тотчас же отражалось в моей душе, даже в тех случаях, когда я был отдалён от неё значительным пространством.
Каждый раз, когда ночью случался у неё припадок, я просыпался в тревоге, понимая грозящую опасность, несмотря на то что ни один звук не долетал до меня из отдалённейшей комнаты, в которой спала моя сестра. Дрожа от волнения, я шёл через лабиринт тёмных зал и всегда приходил в спальную сестры ранее, чем служанка.
Я научился ухаживать за больной, узнал лекарства, которыми она пользовалась, но я был уверен, что в моих руках есть ещё одно средство, которое было более могущественно, чем стрихнин, растворённый в эфире. Я стал пользоваться особой силой, которая — как мне казалось — исходит из моей души.
Чтобы применить эту силу, я должен был сосредоточить своё вниманье на одной мысли об освобождении сестры от приближающейся смерти; для этого я обыкновенно пристально смотрел на одну светящуюся точку. Случайно я избрал для этого красную лампаду перед Распятием. Рука сестры лежала в моей руке, и я чувствовал, как усилием моей воли восстановляется постепенно нарушенный ритм её сердца. По-видимому, и сестра чувствовала моё влияние и с доверчивостью протягивала мне руку. Иногда она совсем не звала служанок, и мы вдвоём с ней проводили томительную ночь.
Я давно уже должен был покинуть старый дом, но все мои планы были разрушены настроением, которое овладело мною.
Близость с сестрой стала для меня насущной необходимостью, и сознание, что смерть уже приблизилась к ней и что только я один усилием своей воли отстраняю траурную гостью, заставляло меня забыть о всех моих планах.
Когда я, проходя по залам, случайно слышал шелест её платья или видел её в парке, закутанную в осенний плащ, моё сердце сжималось от непонятного чувства, нежного и ревнивого.
Всё в ней я любил благоговейно — и болезненный румянец, и лучистость лихорадочных глаз, и едва уловимый запах её тела.
Но чем целомудреннее и чище было моё отношение к ней наяву, тем ужаснее и кощунственнее были мои сны, в которых сам дьявол, казалось, старался запятнать преступлением нашу братскую любовь.
Однажды сестра приснилась мне обнажённой, лежащей в своём алькове, на ней была широкая повязка — немного ниже линии сосцов, из-под повязки сочилась алая кровь; и я, не стыдясь, смотрел на наготу сестры. Я проснулся в ужасе и отчаянии: сон этот казался мне преступным…
А время шло; припадки стали повторяться всё чаще и чаще, и сестра уже не вставала с постели. Уже давно пульс её не бился в сумасшедшем торопливом ритме, а, наоборот, казался едва заметной дрожащей нитью, и лишь изредка волна крови, набегая, напоминала о том, что сердце совершает свою предсмертную работу. Я удалил служанок и один в продолжение трёх суток стоял на коленях у постели сестры, не принимая пищи, и непрерывно, и напряжённо оспаривая у смерти её жертву.
Наконец, я не выдержал этой пытки и отдал сестру последней владычице.
Тогда Ариадна неожиданно открыла глаза, уже давно сомкнутые, и произнесла отчётливо непонятные для меня слова: «Жених мой возлюбленный!»
Потом голова её запрокинулась на подушку, и началась агония, эти ужасные содрогания от чьих-то чёрных прикосновений.
Я, шатаясь, уже равнодушный ко всему, вышел из комнаты и, когда я проходил по мраморной зале, мне показалось, что кто-то прошептал мне на ухо: «Сумей предвосхитить смерть!»
И я не удивился этому голосу.
Пришли служанки убирать тело покойницы. Я послал в оранжерею за розами, и весь дом наполнился их благоуханием, и не было слышно запаха тления.
Потом пришёл священник и какие-то неизвестные мне люди, и началась панихида.
И когда запели: «Упокой, Боже, рабу твою и учини ю в раи, идеже лица святых», — я вспомнил золотую корону её волос и её милые руки на клавишах фисгармонии, когда она играла Баха.
Уже не было прежней тоски в моём сердце, и в новом томлении я слушал пение, и кто-то внятно шептал мне: «Сумей предвосхитить смерть».
«Радуйся, Чистая, Бога плотью рождшая… Тобою да обрящем рай…»
Осенние лучи пробивались сквозь дым кадильниц навстречу молениям.
Я подошёл к окну. Там, в парке, шуршал листьями и веял багрянцем холодный октябрь.
И я вспомнил о великом одиночестве моём. «Сестра, — думал я, — знала что-то и кому-то молилась, и — должно быть — древние тени приходили к ней и благословляли её на путях любви и мудрости.
А я один в печали моей и ничего не знаю, ничего не знаю…»
Больше Чтива: chtivo.spb.ru