Этнограф, фольклорист,лексиколог, исследователь русской старины, историк и государственный чиновник Павел Иванович Мельников (1818-1883) – автор под псевдонимом «Андрей Мельников-Печерский» романов «В лесах» и «На горах». Язык дилогии – великолепное сочетание красивого литературного слова с богатством народной речи; время действия – начало 1850-х годов; место действия – Заволжье; герои – старообрядцы. Историк Константин Николаевич Бестужев-Рюмин, современник Мельникова, считал, что в этих книгах «русская душа русскими словами говорит о русском народе». И прекрасно описаны в романах старинные традиции чаепития с «заволжским» колоритом.
ЛЕСА И ГОРЫ ЗАВОЛЖЬЯ
«В лесах» – это Верховое Заволжье, левый берег Волги, «сверху от Рыбинска вниз до устья Керженца», где жителей кормили леса. «Ложки, плошки, чашки, блюда заволжанин точит да красит; гребни, донца, веретена и другой щепной товар работает, ведра, ушаты, кадки, лопаты, коробья, весла, лейки, ковши – все, что из лесу можно добыть, рук его не минует. И смолу с дегтем сидит, а заплатив попенные, рубит лес в казенных дачах и сгоняет по Волге до Астрахани бревна, брусья, шесты, дрючки, слеги и всякий другой лесной товар. Волга под боком, но заволжанин в бурлаки не хаживал». А еще в Керженских лесах с XVII века старая вера держалась «крепче, чем по другим местам». Среди «лесных» заволжан было тысячников – тех, чьи капиталы исчислялись тысячами. И центральная фигура романа «В лесах» – один из самых крупных заволжских тысячников, житель небольшой деревни, Патап Максимыч Чапурин, записанный «в государственных крестьянах». Его сестра – мать Манефа, настоятельница одной из женских обителей в старообрядческом Комаровском скиту.
«За горами» – это правая сторона Волги, от устья Оки до Саратова. «Начинаются горы еще над Окой, выше Мурома, тянутся до Нижнего, а потом вниз по Волге». «Хлебопашество – главное занятье нагорного крестьянина, но повсюду оно об руку с каким ни на есть промыслом идет... В одних селеньях слесарничают, в других скорняжничают, шорничают, столярничают, веревки вьют, сети вяжут, проволоку тянут, гвоздь куют, суда строят, сундуки делают, из меди кольца, наперстки, кресты-тельники да бубенчики льют,– всего не перечесть… Кроме того, народ тысячами каждый год в отхожи промысла расходится: кто в лоцмана, кто в Астрахань на вонючие рыбны ватаги, кто в Сибирь на золотые прииски, кто в Самарские степи пшеницу жать... Чуть не по всем нагорным селеньям каждый крестьянин хоть самую пустую торговлю ведет». «Лесным» тысячникам было далеко до «нагорных» богачей. И герой романа «На горах» – старовер Марко Данилыч Смолокуров, купец-миллионщик, сын разбогатевшего смолокура из деревушки под Муромом. С ним писатель рассказывает о жизни богатых купцов из разных городов, о знаменитой Нижегородской ярмарке. Некоторые сюжетные линии в романах пересекаются.
И тысячники, и купцы-миллионеры, и обитатели скитов в романах мельникова-Печерского с удовольствием пьют чай.
ЧАЙ С ДОРОГИ
Вот приезжает из дальней долгой поездки глава семьи.
«Заскрипел снег под полозьями. Стали сани у двора Патапа Максимыча.
– Приехал,– весело молвила Аксинья Захаровна (жена) и засуетилась.
– Матренушка, Матренушка! Сбирай поскорей самоварчик!.. Патап Максимыч приехал...
Как утка переваливаясь, толстая работница Матрена втащила ведерный самовар и поставила его на прибранный стол. Семья уселась чаевничать».
А вот стучится за помощью в дом священника сбежавшая от преследований девушка. И отец Прохор обращается к старшей дочери: «Степанидушка! – обратился он к старшей дочери, – поставь-ка, родная, самоварчик, гостье-то с дороги надо отогреться».
Или путники во время вьюги сбились с пути, подъехали к избе на краю первой же попавшейся по дороге деревни.
«Никифор Захарыч постучал в ворота и громким голосом крикнул:
– Эй вы, крещеные! Не дайте людям напрасно погибнуть, укройте от непогоды.
В избе пошел какой-то неясный говор, и через несколько времени послышался старческий голос:
– Постойте маленько, родимые, сейчас отомкнемся. Наталья, подь отопри добрым людям.
... Запасливый Никифор Захарыч захватил из Осиповки небольшой самоварчик. Надрогшись от стужи, захотел он чайку испить. Василий Борисыч тоже был не прочь от чая. Никифор Захарыч принес из саней самовар и погребец с посудой, а хозяин кликнул в сени:
– Наталья (дочь), подь-ка сюда! Поставь гостям самоварчик.
... Наталья поставила самовар на стол, поставила умелой рукой и расставила вынутую из погребца посуду. Никифор Захарыч и Василий Борисыч, усевшись на скамье, предложили чай-сахар и хозяину и ставившей самовар Наталье».
ЧАЙ В КРУГУ СЕМЬИ
Рассказывается в романах и о чаепитиях с чадами и домочадцами. Например: «Восстав от послеобеденного сна, Михайло Васильич с хозяюшкой своей Ариной Васильевной и с детками засел за ведерный самовар чайком побаловаться, душеньку распарить».
Или. «Удачно проведя день, Патап Максимыч был в духе и за чаем шутки шутил с домашними». Но вот в беседе жена Аксинья Захаровна начинает немного с мужем спорить.
– Ну, ты уж зачнешь,– сказал Патап Максимыч.– Дай только волю. Лучше б еще по чашечке налила.
– Кушай, батюшка, на здоровье, кушай, воды в самоваре много. Свеженького не засыпать ли? – молвила Аксинья Захаровна.
– Засыпь, пожалуй, – сказал Патап Максимыч».
И разговор переходит со спорной темы.
А здесь племянник пришел на именины к дяде.
«После обеда именинник пошел на часок отдохнуть, а гость домой стал собираться, но тетушка его не пустила.
– Куда это ты, Микитушка? – говорила она. – Посумерничай, батька, у нас, покалякаем; встанет Зиновий Алексеич, чайку попьем да еще покалякаем до ужина-то. Отведи до конца дядины-то именины, гости у нас до ночи».
«ЗАХОДИТЕ К НАМ ЧАЙНИЧАТЬ!»
Приглашение на чай было знаком приязни, основной традицией гостеприимства. Вот гость приходит в момент, когда семья пьет чай.
«– Добро пожаловать! Милости просим! – радушно проговорил Михайло Васильич Алексею, когда тот, помолившись иконам, кланялся ему, Арине Васильевне и всему семейству.
– Значит, добрый человек – прямо к чаю. Зла, значит, не мыслит».
Правда, к чаю не всегда приходили «добрые люди, не мыслящие зла». Но и тогда хозяева держались старинных приличий.
«Когда Ольга Панфиловна (местная сплетница и завистливая приживалка) бойко влетела в горенку Дарьи Сергевны, та сидела за самоваром. Большим крестом помолившись на иконы и чопорно поклонясь «хозяюшке», перелетная гостейка весело молвила:
– Чай да сахар! (вежливо пожелание гостя, который застал хозяина за чаепитием; эдакий «чайный» аналог фразы «приятного аппетита!»)
– К чаю милости просим, – не особенно приветно отозвалась ей Дарья Сергевна.
– Как живете-можете?.. Все ли здоровы у вас, матушка?.. Дунюшка-светик здорова ли? – зачастила Ольга Панфиловна, снимая капор и оправляя старомодный и крепко поношенный чепчик.
– Слава богу, все живы, здоровы, – молвила Дарья Сергевна. – Садитесь, чайку покушайте».
«Только поравнялись с домиком, как глядевший из окна Патап Максимыч стал к себе закликать: «...Заходите к нам чайничать!»
«– За сим счастливо оставаться, – поднимаясь с места, сказал Петр Степаныч.
– Повремени сударь, – молвила Манефа (настоятельница женской обители в Комаровском скиту) – Без хлеба-соли из кельи гостей не пущают. Чайку хоть испей... – и, растворив дверь, вскликнула Устинью. – Сбери чаю».
Вне дома этикет приглашения на чай тоже соблюдали. Так, купцы, приехавшие на Нижегородскую ярмарку (которую по старинке они называли Макарьевской), принимали гостей в номерах местных гостиниц. «Жалуйте, сударь, к нам, пожалуйста. на Нижнем базаре у Бубнова в гостинице остановились, седьмой, восьмой да девятый номера. Жалуйте когда чайку откушать, побеседовать». Или. «На прощанье узнали друг от друга, что остановились в одной гостинице. – Значит, соседи, видеться будем. Милости просим нас посетить, чайку когда покушать, – с теплым радушием молвил Самоквасову Марко Данилыч. – С великим моим удовольствием,– отозвался Петр Степаныч». На следующее же утро Марко Данилыч подтвердил свое приглашение:
«Кто-то кашлянул в соседней горнице. Выглянул туда Марко Данилыч.
– Добро пожаловать, – весело сказал он. – А мы еще за чаем. С дороги, должно быть, долгонько, признаться, проспали… Милости просим, пожалуйте сюда!
И ввел Петра Степаныча в ту комнату, где Дуня с Дарьей Сергевной (дочь и свояченица, воспитательница Дуси) за чаем сидели.
Обе встали, поклонились...
– Садитесь-ка к столику, Дарья Сергевна, да чайку плесните дорогому гостю. Подвинь-ка, Дунюшка, крендельки-то сюда и баранки сюда же. Аль, может быть, московского калача (скорее всего имеются ввиду знаменитые калачи московского булочника Филиппова) желаете? – ласково говорил Смолокуров, усаживая Петра Степаныча.
– Напрасно беспокоитесь,– отвечал Самоквасов,– я уж давно отпил.
– От чаю, сударь, не отказываются, – молвил Марко Данилыч, – особенно здесь, у Макарья. Здесь ведь самый главный чайный торг».
А сам Марко Данилыч, когда возникло у него срочное торговое дело, «когда еще к ранним обедням не начинали благовеста», чуть ли не бегом, «наспех одевшись», поспешил в гостиницу к знакомому купцу Зиновию Алексеевичу Доронину.
«Зиновий Алексеич один еще был на ногах. Когда вошел к нему Марко Данилыч, он только что хотел усесться за столик, где уж кипел самовар.
– А я к тебе спозаранок, ни свет ни заря, – говорил Смолокуров ...
– Просим милости, – радушно ответил Доронин. – Дорогим гостям завсегда рады: рано ли, поздно ли, и в полночь и за полночь… Чайку чашечку!
– От чаю, от сахару отказу у меня не бывает, – молвил Марко Данилыч,– я ж и не пил еще – оно будет и кстати. Так вот как мы!.. Встал, умылся, Богу помолился, да и в гости. Вот как мы ноне, Зиновий Алексеич.
– Что ж? Дело доброе. Пока мои не встали, покалякаем на досуге,– сказал Доронин.
– И то ведь я пришел покалякать с тобой,– ответил Марко Данилыч, принимаясь за налитую чашку».
ПАРА ЧАЮ
В те времена в трактирах, ресторанах чай подавали «парами», составленными из большого чайника с кипятком и маленького с заваркой. К такой паре могли подать несколько чашек, а кипяток доливали бесплатно по первому же требованию. На Нижегородской ярмарке было много трактиров, а в них – «дворянские» комнаты, где прибирали «почище, чем в остальных», и куда «не всякого пускали, а только по выбору». В одной из глав Марко Данилыч степенной походкой входит в такую «дворянскую».
«Зоркий глаз Марка Данилыча разом приметил в углу, за большим столом, сидевших рыбных торговцев. Они угощались двенадцатью парами чая.
– Марку Данилычу наше наиглубочайшее! — с легкой одышкой, сиплым голосом промолвил тучный, жиром оплывший купчина, отирая красным платком градом выступивший пот на лице и по всей плешивой до самого затылка голове.
Быстро подскочил половой и подставил стул для Марка Данилыча.
– Чай да сахар! – молвил Смолокуров, здороваясь со знакомцами.
– К чаю милости просим, – отвечал тучный лысый купчина и приказал половому: –Тащи-ка, любезный, еще шесть парочек».
И, конечно, не обходится без упоминания о многочисленных выпитых зараз чашках: «с утра Патап Максимыч допивал пятый либо шестой стакан чаю»; «после обеда подали чай с новым липовым сотом, выпили чашек по семи»,
«в два приема не одну дюжину чашек опростал»; «вечером в Рыбном трактире собрались и рыбники (купцы, торгующие рыбой на Нижегородской ярмарке) и покупатели... Сидели они вкруговую за столом, уставленным чайниками, и мирно, благодушно опрастывали дюжины чашек с отваром китайской травки».
ЧАЙНОЕ БОГАТСТВО
Наличие в доме самовара, чая определенных сортов, да и само количество чаепитий в день служили показателями благосостояния. Вот автор рассказывает о сельском писаре Карпе Алексеевиче, который «разжился, ровно купец городской: раз по пяти на дню чай пивал». Что привлекло к нему сметливую девушку Параньку. «Паранька меж тем с писарем заигрывала и заигрывала... И стало ей приходить в голову: «А ведь не плохое дело в писарихи попасть. Пила бы я тогда чай до отвалу, самоваров по семи на день». А у попа женихи дочери «в приданом просили» кроме «двухсот целковых денег, салопа, платьев» еще и самовар. Хозяйка же ветхой убогой избы плакалась на случившееся «разорение» неожиданной, пережидающей грозу, гостье: «Два у нас было самовара; раза по три да по четыре на дню-то чаи распивали. Бывало, кто из сторонних как переступит порог в избе, сейчас самовар, на стол». И теперь, чтобы как «люди крещеные», памятующие закон «сущего в пути напой, накорми, без хлеба, без соли из дома своего не опусти, она стряпает «яиченку», а дочь посылает за самоваром к соседу. Гостья при этом говорит: «Чай, сахар у меня есть, и вы б со мной искушали». Очень трогательна история о том, как после долгого отсутствия один брат, Герасим, приехал к другому, Абраму, и обнаружил его крайнюю нищету, жизнь впроголодь. Он покупает семье брата одежду, обувь, много съестных припасов и «самовар с полным чайным прибором» со словами: «Обнови самовар-от твой, сахарцу наколи, чайку завари да попотчуй нас». И никто из жителей деревни «не мог вдоволь надивиться на чудеса небывалые»: в убогой избе Абрамовой «не лучина дымит, а свечи горят, и промеж тех свечей самовар на столе ровно жар горит, и вокруг стола большие сидят и малые, из хороших одинаких у всех чашек чай распивают с мягким папушником (сдобным хлебом)».
Патап Максимыч Чапурин, собираясь отпраздновать свои именины с приглашением важных гостей, говорит жене:
«– А к именинам надо будет в городе цветочного взять, рублев этак от шести. Важный чай! (Особый род чая, приготовленный из «цветков» – верхушечных почек чайного куста, обладающий, тонким, порчи цветочным ароматом).
– От ярмарки-то шестирублевого-то осталось. – сказала Аксинья Захаровна.
– Свежего купим. Гости хорошие, надо, чтоб все по гостям было. Таковы у нас с тобой, Аксинья, будут гости, что не токмо цветочного чаю, детища родного для них не пожалею».
После именин Патап Максимыч послал в скит, где была настоятельницей его сестра, гостинцы в знак уважения: «два фунта цветочного чая, голову сахару, конфеты, сушеные плоды, пастилу, варенье и другие сласти».
На постоялом дворе половому приказывают: «Собери ты нам, молодец, четыре пары чаю, да смотри у меня, чтобы чай был самолучший – цветочный». Самым же «высшим», дорогим, из цветочных считался чай «лянсин фу-чу-фу» – из центра чайной торговли XIX века Фучжоу.
«– Милости просим. Рады гостям дорогим, – радушно ответил Марко Данилыч. – Дарья Сергевна, велите-ка свеженький самоварчик собрать да хорошенького чайку заварите... Лянсин фу-чу-фу! Понимаете? Распервейший чтобы был сорт, по восьми рублев фунт! А вы садитесь-ка, Петр Степаныч, погостите у нас».
Купец в трактире на Нижегородской ярмарке распоряжался, приказав половому «тащить еще шесть парочек»: «Да спроси у хозяина самого наилучшего лянсину. Не то, мол, гости назад отошлют и денег копейки не заплатят».
Автор у поминает и так называемый кантонский чай – тот, что завозили из Кантона (старое европейское название современного китайского города Гуанчжоу) через Европу и порт Санкт-Петербурга. Из-за длительного морского пути и длительного же хранения в портовых складах (свежий урожай удавалось доставить в порт к окончанию судоходного сезона) чай терял в качестве, а потому стоил дешевле.
«– Ноне на ярманке эвта кантонка, прах ее побери, куда как шибко пошла…– небрежно закинул иную речь Марко Данилыч.– Звания чаю нет, просто-напросто наша сенная труха, а поди-ка ты, как пошла… Дешева – потому…Пробовал ли ты, Зиновий Алексеич, эту кантонку?
– Доводилось,– ответил Доронин.
– Брандахлыст, – решил Марко Данилыч.
– Почти одно, что наша копорка, – заметил Доронин.
– За копорку-то по головке не гладят, в тюрьму даже сажают, а на кантонку пошлины сбавили. Вот тут поди и суди!..– молвил Марко Данилыч.
– Соображения!»
Копорка или иван-чай – растение Epilobium angustifolium. Его продажа под видом китайского строго преследовалась. Бытовала поговорка: «Копорское крошево и кисло и дешево».
К слову о «чае и сахаре». «Не клади-ка ты, сударыня, в накладку-то мне, сахар-от нынче дорог. Мы ведь люди недостаточные, вприкусочку все больше» – жеманилась и прибеднялась гостья одной из богатых героинь. Чай внакладку (положенный в чашку) тогда действительно могли позволить себе лишь хорошо обеспеченные люди. Сахар же вприкуску (чай пропускали через зажатый в зубах кусочек) был гораздо экономнее. Также есть упоминание о питье чая с изюмом: «потому что сочельник, а сахар скоромен».
ПОСТНЫЕ СЛИВКИ И ДРУГИЕ ЗАЕДКИ К ЧАЮ
Нельзя не упомянуть о традиции чаепития «в лесах» и «на горах» в середине XIX века. Приведем описание богатого празднования именин у Патапа Максимыча.
«Матрена втащила в горницу и поставила на стол самовар; ради торжественного случая был он вычищен кислотой и как жар горел. На другом столе были расставлены заедки, какими по старому обычаю прежде повсюду, во всех домах угощали гостей перед сбитнем и взварцем, замененными теперь чаем. Этот обычай еще сохранился по городам в купеческих домах, куда не совсем еще проникли нововводные обычаи, по скитам, у тысячников и вообще сколько-нибудь у зажиточных простолюдинов. Заедки были разложены на тарелках и расставлены по столу. Тут были разные сласти: конфеты, пастила, разные пряники, орехи грецкие, американские, волошские и миндальные, фисташки, изюм, урюк, винные ягоды, киевское варенье, финики, яблоки свежие и моченые с брусникой, и вместе с тем икра салфеточная прямо из Астрахани, донской балык, провесная шемая, белорыбица, ветчина, грибы в уксусе и, среди серебряных, золоченых чарочек разной величины и рюмок бемского хрусталя, графины с разноцветными водками и непременная бутылка мадеры. Как Никитишна (устроительница стола-повариха) ни спорила, сколько ни говорила, что не следует готовить к чаю этого стола, что у хороших людей так не водится, Патап Максимыч настоял на своем, убеждая куму-повариху тем, что... будут люди свои, старозаветные, такие, что перед чайком от настоечки никогда не прочь».
То есть: перед чаем выпивали и закусывали. Читаем дальше. «Ну-ка, куманек, перед чайком-то хватим по рюмочке, – сказал Патап Максимыч, подводя гостя к столу». Выпившие настойки мужчины «балыком да икрой закусывали, а женщины сластями», затем «уселись чай пить». Хозяин дает совет гостю: «Ну, так мадерцы испей; перед чаем нельзя не выпить, беспременно надо живот закрепить». Или хозяйка приглашает: «Подкрепитесь-ка винцом каким-нибудь, а после того и за чаем примемся». «Выпили по чашке чаю, налили по другой. Перед второй выпили и закусили... рыбными снедями». Покончив с рыбными снедями (икрой, балыком), принялись за чай с постным молоком, то есть с ромом». Чай с ромом пили в пост, поэтому и называли ром «постным молоком» или «постными сливками».
А вот диалог в трактире.
«– Чем потчевать прикажете?
– Перво-наперво сбери ты нам, молодец... чаю. Графинчик поставь, – примолвил дядя Елистрат.
–Какой в угодность вашей милости будет? Рябиновой? Листовки? Померанцевой? Аль, может быть, всероссийского произведения желаете?
Дядя Елистрат пожелал всероссийского произведения, и минуты через три ловкий любимовец (тогда в трактирах приволжских городов и в обеих столицах половыми служили преимущественно уроженцы Любимского уезда Ярославской губернии; сегодня Любим – административный центр в Ярославской области) ровно с цепи сорвавшись, летел уж к своим гостям. Одной рукой подняв выше головы поднос с чашками и двумя чайниками, в другой нес он маленький подносик с графинчиком очищенной и двумя объемистыми рюмками.
Покончили лесовики с чаем; графинчик всероссийского целиком остался за дядей Елистратом.
– А что, земляк, не перекусить ли нам чего по малости? – спросил он Алексея...
– По мне, пожалуй, – согласился Алексей. – Теперь же время обедать».
Надо сказать, что «по малости» превратилось трапезу со стерляжьей селянкой, щами с подовыми пирогами, гусем с капустой, поросенком с кашей, а также с мадерой.