1.
–Ой, девчонки, я так соскучилась, вы, чертовки, давно у меня не были, я буду сейчас ругаться.
Передо мной, на кухне сидят Соня и Вика. Две моих «сердешных» подружки, мы неразлучны с самого Универа. Смотрят на меня, как два изголодавшихся ежика, хотя мы уже хорошо перекусили. Хочется еще говорить, говорить, говорить. Быстрее гашу окурок, смотрю на теплый свет свечи, глотаю остатки кофе, и закидываю подругам историю.
–Ой, девки, сейчас такое расскажу, не поверите. Да ты, Соня, знаешь, а Викуся, Витуля, Витуша, Викуля, Ви-ку-си-чка еще не слышала…
–Юлец! Ты зачем меня столько раз перечислила…Это бутылка Шардонэ так повлияла?
–Да от тебя ж не утаишь, все равно будешь допытываться.
–Ну это да. Давай, колись.
–Короче. Ехала я в автобусе с младшей родственницей, я – еще студентка, родственница - еще ребенок…
–Так, гаси свет и скажи мне, что за родственница? – Виктория, самая яркая среди нас, подруг, любит быть в центре внимания, она прервет, пока не уточнит все детали, особенно, когда я начинаю свои «темные» истории на наших посиделках на кухне.
Я выполняю пожелание, и спотыкаясь о ножки стульев на кухне продвигаюсь на свое место.
–Да, Катьки, двоюродной тетки моей дочка. Ей тогда лет восемь-девять было. Мне двадцать один.
Ну слушайте…, я очень переживала, что взяла малявку с собой, одной скучно было к бабке ехать. Но старалась "предугадать" любую неприятность. Автобус пустой, мы у окна. И вдруг какой-то голос, как из подземелья, и мне стало просто трудно дышать. Вот прямо душно и все. Встаю такая, воздуха набрала, и тяну за собой девочку в самый дальний угол. А она, упрямая, упирается, типа у окна лучше, и сидит на месте.
Я в этот момент думаю про себя - блин, мелкая мне все нервы "вытрепает", пошла в конец, потом вернулась к сестре, потом опять пошла в конец – ненавижу прыгать по автобусу, места выбирать, чего, думаю мне неймется, прыгаю, как пробка от шампанского.
Психанула, перешла назад окончательно, а сестра же осталась на старом месте, сидит, надулась. Ну, думаю, держись. Пошла, молча взяла за руку и перетащила к себе на заднее сиденье.
Представь, Вика! Через несколько минут в наш автобус врезается грузовик, четко в то место, где мы сидели, стекла вдребезги, на весь автобус разлетелись, даже мне в лице попало, кровь закапала. Мужик недалеко сидел – смотрю, тоже весь в крови, осколки у него в волосах и в одежде. Это такой трэш!
–Причем, представляешь, Викусь, – добавляет Соня. –Юлька еще не рассказала, у нее видение было, ну как бы выразиться, с того света, что ли.
Соня в нашей компании самая тихая, и думаю, самая загадочная, самая красивая, но еще она с ума сходит от всякой мистики. Это ее конек. Поэтому, я где чего замечу, сразу Соне докладываю.
–Покойник явился? – большие глаза Виктории увеличиваются в темноте еще больше.
Мы вздрогнули.
–Да нет! Упаси Боже. Голос…, – продолжает разъяснение Соня, будто она там была.
–Чей? Чей голос? – допытывается Виктория и не отводит глаз от ночного окна –Скажи. Я ж не отстану.
–Да прошло уже столько лет, – не знаю, чего решила рассказать…
–Да правильно сделала, - чувствую поддержку подруг.
–А все-таки интересно, что это было, – Виктория завелась как бензопила, и давай меня трясти.
–Да пей, чай остыл.
Сидим - молчим. Прислушиваемся.
–Ну, Юль, ну ты же знаешь, я не отстану. Слушай, что у тебя за лифчик, ты мне не показывала.
–Ну Ви-ка! – одергивает подругу Соня.
Тот голос в автобусе я никогда не забуду, не раз припоминала. Скрипучий старческий голос. Я потом выяснила, это был старинный тамбовский говор.
–…Голос старика прошептал: «На цепе сидишь. Фсё фкраве». Все в крови, значит.
–Он беззубый штоль? – спросила Виктория.
–Он тебя предупредил, – догадалась Виктория.
Смотрю, Соня так постояла, пока чайник закипел, взяла его и говорит:
–Он тебе во сне не снится?
–Да нет, что ты, – мне пришлось соврать.
Но у Сони уже была идея.
–Слушай, Юль, у тебя «диссер» по славянской мифологии. Ты же можешь определить, что это за знак, ну, когда голос. Может, из-за этого у тебя проблемы.
–С чем?
–Сама знаешь, с чем.
Соня имела в виду, конечно, то, что я не могу родить ребенка. Вслух мы эту проблему не обсуждаем.
–Скорее всего, это был знак, связанный с твоей деревней. Там зло, оно тебе мешает. Поезжай. Найди свой дом.
–Да там бурьяном все заросло и снегом замело.
–Знаешь, как бывает, вещь, семейная реликвия осталась, как клеймо на вас, ну ты понимаешь. Может, тебе что-то предназначалось, ты должна забрать. Вот старик и пришел. Ты просто не поняла.
–Отец как-то сказал, туда дорогу лучше забыть.
–Ну какая там опасность? Скажи мне. Бомжи там зимой сидеть не будут.
Вика , хоть и была худая, индюшкой заходила по кухне. Но что добавить к словам Сони, она не знала.
–Сонь, ты чё серьезно ей предлагаешь туда переться?
–Это не обсуждается. – отрезала Соня. –Захочет родить – поедет.
–Ага, – зацепилась Виктория, – значит, каждой бабе, чтобы родить, надо по заброшкам полазить.
–Не смешно, – отрезала Соня.
–Дочка Катькина выросла, уже невеста, но меня до сих пор спрашивает: "Откуда ты знала, что надо было пересесть?"
–Я ж говорю, старик явился, тебя спас, чтобы ты приехала в свою деревню. Как пить дать. Он тебя бережет, – вдруг таким уверенным тоном произносит Соня.
–Он?
Тут из коридора раздался шорох.
–Блин, что там?
–А я откуда знаю.
–Так глянь.
–Ага, мне страшно.
–А дверь-то закрыли? У меня там сумочка.
Мы сразу улыбнулись, по поводу сумки Вики, подаренной ее хахалем за фантастическую сумму, мы шутили не раз, а тут представили, как ее утащит Бабайка для своей…, как ее там, Бабайчихи.
Мы включили свет. Изучили диспозицию, все на месте, просто пакет в коридоре от тепла расправил края.
Виктория начала второй тайм наших посиделок.
–Если честно, Соня права. Такую возможность ты не должна упустить. Я бы поехала с тобой. Но не факт, что не помешаю. А чей был голос? Кто этот тамбовский дед, говор которого ты услышала? Он больше не появлялся, я правильно поняла?
–Да.
–Для чего-то ты ему нужна.
–Девочки, вы вроде бы взрослые…, – Соня начала сеять сомнение.
Но Вика ее не замечала:
–Это какой-то предок Юльки.
–Не знаю, кто это, он себя не назвал. Голос был только.
–Тут что-то очень плохое, – Соня прикрывает глаза и чешет ногу. – Так мне кажется.
Юля, ты сама из Тамбовской глубинки, ты узнавала, что там с той деревней, откуда твои предки?
–Там не деревня – хутор.
–Из родни кто живет?
–Я ж говорю, хутор заброшенный. Были какие-то родственники, но отец с ними связь не поддерживал, а я подавно. Все поумирали уже давно.
–Вот! Мертвые не прощают. Надо ехать туда.
В этом месте я, честно говоря, нервно закурила. За мной был один грех. Это сон, который я от подруг утаила.
Увидела себя в рубахе, сшитой из домотканного полотна. Кушак на мне тканный, разноцветный. Я его отматываю. Ложусь, и лежу будто на печи, и вижу старик беззубый крадется из темного угла. На нем рубаха-косовортка и на груди что-то болтается, думаю, крест, а это вроде клык какой-то черный. Старик такой вертлявый, мелкий, противный, ползет как ящерица.
А почему подругам не могу рассказать? Так он залез на меня, а я не могу пошевелиться. Это просто «тушите свет». Начнут допытываться, был секс или нет.
Меня выручила Вика, она как в воду глядела:
–Да ладно, не парься, со мной знаешь, сколько случаев было... Может, не особо интересно, но никто объяснить не может.
У меня был замечательный зеленый тазик из очень пластичной пластмассы, купленный еще на предыдущем жилье, удобный там по мелочи что простирнуть, так вот, я его всегда переворачивала после стирки . И вот в этой новой квартире он почему то стал каждый день с грохотом падать. Причем падал так, что было впечатление, как будто ванная 5 метров глубиной и пока он падает то шмякается о её стенки туда-сюда. Сначала я жутко пугалась, а потом привыкла и списывала на то, что может он как-то сначала расширяется от горячей воды, а потом когда я ухожу он остывает и пружинит. Хотя полоскала я в холодной. Как то раз он снова хлопнулся, – вхожу и сама не знаю почему говорю : «Ты чего меня пугаешь. Смотри, еще раз упадешь, выброшу тебя на помойку». И что вы думаете? Больше не упал ни разу ! Вот как объясните?
Соня была категорична:
–Вика, ну ты сравнила. У Юли тут что-то про интуицию, про предков, а у тебя, извини, бред какой-то про тазик. Может ты прикалываешься, так и скажи.
–Да вы что девчонки, я вру, да?
–Да не в этом дело, ну ладно, замяли.
Тут Соня сделалась совсем, совсем серьезной, ее смуглое лицо потемнело.
–Ты должна ехать туда одна, и ты знаешь почему.
–Вика, ты у нас «прошаренная», ты чего молчишь? Тоже считаешь, что я одна должна явиться на хутор?
–Да блин, конечно, нет. Мы будем ждать тебя на дороге.
–Нет, – категорично отрезала Соня, – везде одна, иначе никакого смысла. Духи иначе не проявят себя.
2.
От Москвы до хутора чуть больше четырехсот километров. Трасса свободна, вокруг снежные просторы, ехать – одно удовольствие.
Вика пробилась с напутствием, через сотни километров подруга поискала новые оправдания внезапной моей командировке, пусть хоть квартирного разлива, но должна же я докопаться до сути.
Надеялась вспомнить что-то из рассказов о хуторе. Смутные выходили воспоминания. Две избы рядом. Моих предков и их соседей. Жили семьи душа в душу. Но разлад какой-то между домами, и до вражды дело дошло. Потом соседи были вроде как разной веры. Он – христианин, она – язычница, вот не повезло. У соседей произошла трагедия с ребенком, – ребенок утонул в реке, потом муж покончил с собой, потом и жена исчезла. Будто проклятие на них какое.
Машину я оставила в двух километрах от хутора. Снег становился глубже, и застрять – это значило возвращаться. Хотя «возвращаться» – не то слово, пройти как бульдозер пять километров до трассы, а там по трассе проползти еще двадцать девять километров до Тамбова, это будет точнее. Надежду на попутку все же не будем сбрасывать со счетов.
Шла, как партизанка, осторожно, с остановками, хотя если что, убегать по такому снегу нереально. Лес становился все гуще. Завиднелся сарай, утонувший в снегу, с высокой шапкой снега, – только узкая темная полоска от бревен виднелась, – замело сарай набежавшими буранами. Тишина и благодать в мгновение ока сменились заиграли тревожными нотками.
Пока ехала на внедорожнике – все было на одном дыхании. При этом, не создавали никаких сложностей морозец минус пять и плохая видимость с мелкой снежной крошкой. Не обошлось и без ЧП. На одном из участков трассы последствия серьезного ДТП. Машины в кювете, людей, надеюсь увезли в больницу, а не в морг. Но лучше об этом не говорить. Дурной знак, – а мне нужна максимальная концентрация, чтобы не проехать поворот.
После поворота с трассы расчищенный асфальт резко сменился тряской и вибрациями – что поделать, распутье. Вдоль разбитой сельской дороги тянулись десятки брошенных домов. Дачи-не дачи, черт их разберет.
Может быть, я чересчур верю в приметы, может из-за этого и моя проблема, что до сих пор не родила ребенка, но такие места просто так, вот так, запросто не запустят гостей.
Окей, я сделала парковочный карман, на мне лыжный финский костюм, рюкзак за спиной и теперь оставалось совсем ничего – по сугробам пройти пешком на хутор.
Не сказать, что идти было тяжело. Впереди кто-то прошел, видимо на хуторе еще остались какие-нибудь жители. Главное, в небольших впадинах можно было запросто подвернуть ногу и завершить поход. А это в мои планы не входило. А дальше обнаружился след полозьев и лошадиных копыт, который вел к небольшому стожку сена, потревоженному зимой.
Среди деревьев контрастировали старые деревянные опоры линий электропередач. Провода утащили. Ясное дело, провода пошли на цветмет.
Примерно через час пути я увидела за поворотом первый дом. Сделала передышку. В телефоне себя не узнала: на волосах и ресницах образовалась наледь, которую на тот момент никак нельзя было устранить – в общем, вылитая Снегурочка.
Я люблю заброшенные деревни. Есть в них глубокая печаль, и знак подают для разгадки, несмотря на то, что у большинства людей такие места ассоциируются с дряхлостью, отчуждением, тоской и беспробудным унынием.
Хутор Водяное основали еще до Революции 17-го года переселенцы из села Горелово, до которого не меньше 50 км, а то и все 60, не помню.
Встретила два знака. Первый – Охота запрещена. На кого – не понятно. Но зверье то тут водится. Второй знак стоит с неправильным названием – «Водино». Странно как-то. Я ехала по записям, которые делал отец.
Название хутора связано с узким прудом справа при въезде на хутор. Но, говорят, несколько лет назад он заилился, ушла вода, так что теперь от водоема осталась лишь сырая канава, заросшая ветлой и ивой. Не знаю, под снегом можно увидеть место?
Правда, есть еще одна версия. Где-то было древнее святилище. О нем гуляла дурная слава. Еще бы, людей сжигать живьем, – такое веками потом передается из уст в уста. Так вот, название «Водяное» несет смысл, что с жертвенными местами будет покончено раз и навсегда, – водой, мол, зальют. Вода камень точит, и здесь все смоет, и грехи, переходящие от предков, и кострища, и захоронения.
Я отвлеклась и потеряла след местного жителя. Куда он мог свернуть – не понятно, но перед домами снег просто девственный. Также затерялся след полозьев.
На единственной улице хутора стало намного теплее и тише. Порывистые, леденящие лицо и руки ветра не разгуливали, благодаря лесному окружению.
На хуторе всего восемь домов. Два с одной стороны и шесть с другой.
Наш стоит по эту сторону в паре с соседским, про который рассказывал отец. Говорю «наш», а сама-то в нем не жила, один раз родители привозили маленькой. Теперь ни мамы, ни отца, ни хутора.
Стала пробираться по кустарнику. Изба соседская будто меня поджидала. Ставни закрыты на окнах, а двери нараспашку. Да, на ставнях стояли старые резиновые игрушки, типа зайчиков-белочек. Ну типа бабке внуков привезут, а она наготове уже.
Хотя, о чем я? Все давно в могиле. Ветром не сдуло, значит, недавно поставили. По стенам свисали тонкие ветки растения, – хмель, скорее всего.
Во дворе, под снегом, валялось много бытовых вещей. Десятилитровая зеленая кастрюля, чугунный казан, красный ковер, стеклянные банки, тарелки, зубные щетки, ножи, веник, топор да дрова. Зачем во дворе? Вынесли, да не увезли. Может бежали отсюда от греха подальше.
Я набралась смелости и не сбавляя темпа крикнула в темную глубину избы, позвала хозяев, хотя следов-то до крыльца не было. Звука в ответ никакого, лишь повеяло запахом старой утвари.
Войдя в дом, я включила фонарь и остолбенела от увиденного.
Все вещи были будто на своих местах. Но разложены не так, как это делают люди в жилом доме, а скорее, так, будто человек прощался с каждой вещью, и разговаривал с ней. Первое, что бросилось в глаза — стол, стоящий на скрещенных ногах посреди комнаты, он был уставлен горшками и чашками. На одном краю выделалась тарелка, рядом ложка и кусок хлеба. Я уже не стала подходить, смотреть, что там в тарелке. На лавках, под стенами уложены полотенца, платки, вышитые салфетки.
Свечу на столе я сразу зажгла, и еще раз бросила взгляд на тарелку с краюхой хлеба; подошла к тени на стене, где рядами на широких неотесанных полках всё глиняное, да деревянное, аккуратно расставленное, как в магазине. Но старое, пользованное, – поэтому не как в магазине. Деревянные кружки и тарелки, черные, от копоти что ли, а где-то с отколотыми краями, в одной лохани сложены ложки и черпаки, тоже вырезанные из дерева.
И все это не было покрыто пылью.
Вздрогнула, невольно потерла плечи. Ну, холод собачий, – это понятно. Печь давно не топлена. В печи нет углей, в подпечке нет дров, над печной лежанкой задернута шторка – как в краеведческом музее. Все прибрано, но будто не жилец тут, а смотритель наведывается, – чего ж он все двери оставляет нараспах?
Тишина мертвецкая. Обычно в таком состоянии что-нибудь, да прогремит – да покажется.
За дверью будто пробежала большая собака. От страха, верно, привидится всякое. Ну по идее лиса может быть.
Обошла все углы, не упуская из поля зрения проем дверной, пока там снова не показался кто-то.
Вернулся хозяин и выжидает?
Я выглянула в сенцы, аккуратно, чтобы не получить по голове, дальше во двор… Никого, и следа никакого. Не по воздуху же он тут бродит.
Верно померещилось.
Прикрыла за собой дверь, придвинула свечу и навернула бутерброд с чаем из термоса.
Задумалась так, на секунду. Сижу в чужом доме, жру, отогреваюсь. А если зайдет хозяин? А если маньяк или сумасшедший? Мне пипец. Чем я буду отбиваться? Черпаками от кастрюль. Ни ножей, ни топора. Печной ухват поставлю рядом.
Но голод – не тетка, пока не уплела обед, не сдвинулась с места.
Каждый раз, заходя в чужой деревенский дом, я задумываюсь: а как отреагируют хозяева, когда узнают, что в дом Трех медведей заявилась тридцатилетняя Машенька?
Пошарила глазами по стенам, никогда не знавшим краски. В тяжелых полуметровых рамах на картоне фотографии, – пожелтевшие, выцветшие. Старики, да бабки, и несколько раз карточка, где молодая семья. Старые люди на фотографиях с безжизненными лицами – в гробу их что ли снимали? Перекрестилась перед иконами, да иконы ли это – как-то жутко стало. Но любопытство взяло верх, снова начала высвечивать фонарем лица людей другого времени, и другой жизни.
А вот и та семья, о которой говорил отец. Мальчик посередине, до боли знакомое лицо! Уверена, это отец в детстве. Но в домашнем альбоме он сидит со своими родителями – моими дедом с бабкой, а тут он в другой одежде и к нему прижались незнакомые мужчина с женщиной. Причем одеты так, как раньше одевались на праздник.
В углу три иконы, где лики все темные с засохшими стеблями травы. Стебли наклеены на иконы. Лики от копоти потемнели, но на траве и на утвари сажи нет.
Зачем к иконам и к портрету хозяина приклеены стебли сухой травы? Может, для урожая. Но о таком обряде я не слышала. Трава, трава. Женщина за свои страдания воздала всем травой, пусть изображениям, но всё же воздала.
Перед наступлением праздников бабы отправлялись в поля и рощи, собирать разные травы: чабер, мяту, зорю и калуфер. Она принесла в дом траву, а на следующий день погиб ее мальчик. От отчаяния мать наклеила стебли травы на глаза тех, кто мог бы спасти ее сына, но не спас. Это случилось на их глазах и она этих глаз больше видеть не может.
Окончание рассказа по этой ссылке.