В этот раз – о возможной подставе режиссёром фильма «Капитан Пилигрима» (1986) Макаревича: «как это делают в пародийных клипах, основанных на контрасте видимого и слышимого… Настолько его лопоухо-романтическая песенка не вязалась с жестокой африканской бойней, которую зритель перед тем увидел!».
Я за мысль схватился.
Вообще-то какую-то тёмную антипатию к Макаревичу я ощутил с момента его появления на моём слуховом горизонте. Тем паче, что моему вечному идейному оппоненту Макаревич безусловно нравился.
Схватился я потому, что эта песня – 1986-го, ещё советского года. Те 5 песен его и одно исполнение (1987), что я разобрал когда-то, имели даты создания такие: 1997, -92, -87, 2015, 1991 и 2015. Строго говоря – уже время перестройки и демократии (2 слова исправлены в связи с корпоративной цензурой дзена), когда можно было не бояться репрессий. И это провоцировало на игнорирование скрытости смысла, тогда как предполагаемую мною сейчас нарочитую (от ума) скрытость смысла песен советского периода трудно отличить от всегда скрытого художественного смысла (когда рождение вещи обязано подсознательному идеалу). И вот – 1986-й.
Ну-ка, что это за вещь? Сама по себе… Не сообразуясь с контекстом фильма…
Путь домой
По морям по всем на свете
Ветер нас носил шальной.
Мы помянем этот ветер,
Если мы придем домой.
.
Путь домой, путь домой,
Если мы придем домой,
Мы помянем этот ветер,
Если мы придем домой.
.
Белый парус, ветра полный -
Крыша нам над головой.
Мы помянем эти волны,
Если мы придем домой.
.
Путь домой, путь домой,
Если мы придем домой,
Мы помянем эти волны,
Если мы придем домой.
.
Мы придем, но день настанет,
Тесен станет дом родной.
В море нас опять потянет,
Если мы придем домой.
.
Путь домой, путь домой,
Если мы придем домой,
В море нас опять потянет,
Если мы придем домой.
Путь домой, путь домой,
Если мы придем домой,
В море нас опять потянет,
Если мы придем домой.
Послушать её – Макаревич поёт на такой высокой ноте, что, кажется, у него сердце выпрыгнет от счастья. И у нас – следом – от заразительности хотя бы повторов. – Но!
Там есть подозрительная строчка, обратная счастью по смыслу:
Если мы придем домой…
То есть гарантии нет. Можно погибнуть. И в этом… счастье! – Как у Пушкина:
Есть упоение в бою…
Но! У Пушкина это момент особой крайности, чтоб тем эффективнее в своём «Пире во время чумы» прийти к подсознательному идеалу – консенсуса в сословном обществе. А у Макаревича это никакая не часть ради отталкивания. У Макаревича ницшеанство – ради упоения своей исключительностью (в образе лирического героя, совпадающего с автором.)
И. Какое-то – из-за этого совпадения (высоты голоса) любование собой со стороны, а не нечто от души.
То есть советскость времени никак не повлияла на Макаревича. Он нисколько не поменялся от буржуазной контрреволюции с её такой крайностью, как вседозволенность (низменный вариант ницшеанства – недоницшеанство). Наоборот, он оказался провозвестником контрреволюции. (И он теперь совершенно правильно уехал из России, поворачивающей к какому-то новому социализму.)
А теперь посмотрим, в каком отношении выявленный пафос песни (ницшеанство) находится с фильмом.
Первый раз песня звучит в кадрах выхода парусного китобоя (такая проза) из какого-то новозеландского порта в открытое море (прекрасное своими двумя просторами) и перебивается гонгом кока, созывающего на обед. Кок – какой-то бандит, скрывающийся от полиции.
Второй раз, за кадром, строчка «Если мы придем домой», звучит когда бандит-кок, взятый вместе со всеми грабить бивни слонов со встретившегося полузатоновушего корабля, отказался грабить, остался в шлюпке, на какой они приплыли к полузатонувшему, убил своего «охранника», которого капитан к нему приставил из-за подозрительности его чем-то знаменитых часов, и, наконец, топором прорубил борт полузатонувшего, чтоб тот стал полностью затонувшим. Вместе с капитаном и матросами китобоя.
Затем – вихрь невообразимых эволюций сюжета, кончающийся победой добра над злом. В духе Жюль Верна, «Пятнадцатилетний капитан» которого взят, как фабула фильма.
И – третий заход этой песни.
Как пришей кобыле хвост.
И конец.
Ляпы у Жюль Верна – удивительные. Не удивительно, что они и у кинорежиссёра Праченко. У Макаревича, пожалуй, наибольший порядок в песне. Но… Она – прикладное, т.е. второсортное по сути, искусство. От головы. Так что Макаревич в своём амплуа.
30 марта 2024 г.
