Глава 2.
Я умерла вчера в 12.37. Моё сердце было нездорово, оно болело и кукожилось в ответ на все явления бытия, от любого пустяка вздрагивало и подпрыгивало - врожденный порок, из-за которого мама пожирает себя изнутри привычно и неустанно всё время, пока я себя помню. Она считает, что это исключительно её вина. Она вообще винит себя за всё происходящее в мире, точнее в той части мира, что подвластна взору её глаз и фантазии. У неё катастрофическая гиперболизация своего влияния на действительность. Ежели она услышит о вымирании пещерных слизней в Бразилии, она непременно соотнесёт это событие с фактом своего бытия на планете и это ввергнет её в беспросветное отчаянье. Теперь, после моей смерти я предполагаю, она доест себя со всей кровожадностью Эриний, или её слопает мой возлюбленный Станислав, известный своим невинным каннибализмом, беспечный поедатель человеческих душ. Конечно, мне надо было оставить прощальную записку, может, ей было бы легче сейчас, но у меня не было ни времени, ни желания что-либо писать. Всё произошло совершенно спонтанно и нелепо. Если бы у меня оставались силы черкать письма с пространными объяснениями, полагаю, они не позволили бы мне опрокинуть себя в эту саднящую пустоту, в которой я барахтаюсь нынче. Я всегда отвлекалась на писание, но не в этот раз. Впрочем, записка всё только запутала бы.
Моя мама, умница и красавица, кандидат биологических наук - посвятила всю свою жизнь изучению медуз и охране моего чахлого здоровья. Я мало содействовала ей в этом – медуз я всегда недолюбливала, а здоровьем своим не дорожила. Почему-то мне казалось, что я бессмертна, до вчерашнего дня я была убеждена в этом процентов на 90, или даже на 95. Жонглирую цифрами фантазийно и наугад, этому я научилась у Стаса. Он гениальный демагог, он уверенно и безапелляционно вещает на любую тему, подкрепляя свои субъективные предположения высосанными из пальца математическими доводами: 95% женщин мечтают об изнасиловании, причем в особо изощренной форме, 83 из ста людей когда-либо ели козюльки, 9 десятых людей полные идиоты, предназначение которых обеспечивать ресурсами творческую элиту. Теоретически, по мнению Стасика, я входила в элиту тоже, ибо ваяла недурные рассказы в жанре хоррор, но почему-то на деле оказалась его ресурсом, как и все прочие, впрочем.
Я умерла от того самого средства, которым ранее лечилась, я вознамерилась напиться своих таблеток от сердца. Сердце моё распирало от боли, мне надо было просто как-то унять её, я потянулась за таблетками. Я где-то читала, что внезапная боль от любовного разочарования сравнима по силе и невыносимости с ожогом. Неплохое сравнение, и впрямь всё существо моё вспыхнуло враз, ввергнув меня в отупение шока.
В памяти плохо сохранились мои тогдашние действия. Помню лишь, что открутила, зажав зубами, колпачок от пузырька с лекарством, он постоянно выскальзывал из моих рук, таблетки рассыпались, я подбирала их в ладошку, лихорадочно бегая взад-вперед. Сердце шумело у меня в груди, во рту вибрировал пластиковый колпачок. И вдруг пол закружился под ногами, в потолке открылась воронка неба, затянувшая мои глаза, тело моё устремилось ввысь, но опрокинулось наземь, не вынеся силу внезапного взвихрения пространства. Минутная слабость. Я рухнула на ковёр, стукнувшись о косяк двери виском, и пластиковый колпачок попал прямиком в трахею. Сердце остановилось мгновенно, отреагировав прерывистым всхлипом, выплюнувшим душу наружу, то бишь выплюнувшим наружу меня, ту самую меня, что сейчас болтается здесь, в этих застенках жизни - неприкаянно и недоуменно. У меня уже теперь ничего явно не болит. Болеть просто нечему. Тело откинулось, не выдержав интенсива нагрузки, но ощущение страдания и какого-то вселенского отчаянного неуюта не покидает.
Оглядываясь назад, я сквозь отчаянье смеюсь. Разве могла я подумать ранее, что меня может сокрушить пошлая любовная драма? Ведь обычнейшее дело – банальное до тошноты, он изменил мне по пьяни. Если бы это была просто измена, я могла бы это пережить, я совсем не стала бы хвататься за эти злополучные таблетки. Достаточно было просто отшутиться с отважной беспечностью шалопайства, присущего мне по природе моей. Печально одно - то, что при этом он позировал на камеру и твердил в беспамятстве слова, которые размазали меня по полу тряпичной ветошью, которой подтирают уличную грязь на пороге. Я не знаю, зачем мне отправили эту запись доброжелатели, явно не милосердие ими двигало. Просто словам я могла бы и не поверить, как не верила всё это время бесчисленным приметам его явного пренебрежения моими чувствами, или всё же поверив, могла оправдать, как я всегда оправдывала его из сочувствия к его бесконечным духовным изъянам. Но меня оглушила очевидность и ошарашивающая простота цинизма, с которой он рассуждал о моей верности и любви, повиснув пьяным кульком на белобрысой девице, булькающей глупым смехом, как вода в унитазе. «Куда она денется» - ухмылялся он в камеру с наглой самоуверенностью жестокого избалованного ребенка. Его лицо расплывалось перед взором моим, в голове мутилось, что-то замкнуло внутри, как будто лопнуло сердце, залив внутренности горячей жижой отчаянной обиды. "Куда я денусь" - ошпарила меня жаркая мысль и повела за собой, не давая ни малейшего шанса одуматься.
В общем, я даже не знаю, можно ли это считать суицидом, попытка вроде была, но она ведь не осуществилась - произошло то, что произошло, смешное стечение корявых обстоятельств. Таблетки рассыпались по полу. Колпачок застрял в глотке. Намерение моё осуществилось, но как-то совсем не по-моему. Скучновато вспоминать мне физические подробности, сущая ерунда не для досужего смакования. Глупо и стыдно так болеть от любви, есть в этом что-то нелепое. Впрочем, кажется я лукавлю. Можно ли здесь говорить о любви, если я была охвачена ненавистью? Когда я любила Стаса, я не болела, я летала, недолго, правда, недолго. Я виню его в том, что я шлепнулась о землю, права ли я, не знаю. Это он подрезал мои крылья или просто они на деле оказались слабы и немощны?
Таблетки рассыпались по полу, колпачок застрял в глотке, я легко могла бы откашляться, если б не шандарахнулась головой о косяк. Бог обхохочется, услышав эту историю. Кстати, где же он бог? Где свет или тьма? Где ангелы, хлопающие крыльями? Где бесы, звенькающие копытцами? Где, в конце концов, тоннель со светящейся точкой впереди? Где хоть что-нибудь? Я подозревала, что всё это сказки, но подсознательно всё же рассчитывала на что-то иное, хотя бы на полное отсутствие всего, а не на эту беспросветную серость монотонного мертвенно безнадежного состояния.
Я устала в конце концов смотреть в окно на тротуар, на небо поглядеть так и не отважилась, от безысходности я повернулась к телу моему, мне было некуда больше идти. У меня осталась маленькая жалкая детская надежда на чудо - вдруг меня примут обратно - в эту шелестящую нежной шелухой жизнь, пахнущую сдобными булочками и кофе по утрам. Скоро утро, скоро рассвет третьего дня моего небытия.
С одной стороны труп мой обнимала мама, изнемогшая от плача, бессильно упавшая в сон, с другой стороны - прикорнула я. Через мертвое тело моё я протянула свою прозрачную ладонь к маминому горячему лбу. Бабушка всегда так снимала любую хворь - простым прикосновением прохладной сухой руки и чтением короткой непонятной молитвы. Я не умею молиться, но рука моя пока ещё не растворилась в пространстве. Мне хочется помочь чем-нибудь, снять с мамы хоть крохотную толику той неподъемной вины, которую она взвалила на свою душу. Мы пролежали так целую вечность, ровно 127 минут, тоненькой струйкой стекающих в забытье.
Пьяный и слабый Стас развалился на диване, во сне он страдальчески кривил пухлые красные губы. Я с отрешенным любопытством смотрела на его мерно вздымающуюся грудь, и думала, как много сил и чувств я истратила на него. Казалось, им не было конца и края, но, как оказалось, это просто казалось. Так много кажется всего, пока живешь. Вполне вероятно, и то, что жила я, мне тоже просто показалось? А быть может и сейчас всё это кажется?
Начало здесь:
Глава 1 https://dzen.ru/a/Zf1fqzZSlBcUl7Gi