Аллюзивными элементами, соединяющими факты жизни и тексты о них, могут становиться и географические названия (топонимы). Так, Е. Евтушенко, откликаясь на смерть Ахматовой, очень точно играет на противопоставлении Ленинград – Петербург, заданном в стихотворении «Ленинград» Мандельштама:
«Она ушла, как будто бы навек / Вернулась в Петербург из Ленинграда.»
Образный потенциал строк Евтушенко раскрывается через соединительную функцию заглавий, которая образует «петербургский интертекст», проходящий через всю русскую литературу. В 20 в. среди многочисленных Петербургов начала века, в том числе романа А. Белого (1914), выделяется Последняя петербургская сказка (1916) В. Маяковского. Определение «петербургский», по мнению В. Н. Топорова, задаёт единство многочисленных текстов русской литературы поверх их жанровой принадлежности. Название же Мандельштама «Ленинград» несёт в себе семантику «перерыва традиции», потерю памяти поэтического слова. Поэтому И. Бродский, осмысляя в 1990-х годах образ Петербурга в Нью-Йорке, уже однозначно называет своё эссе «Ленинград» (или Переименованный город).
Возможностью нести аллюзивный смысл обладают элементы не только лексического, но и грамматического, словообразовательного, фонетического, метрического уровней организации текста; целям выражения этого смысла могут служить также орфография и пунктуация.
Показателен пример Ю. Тынянова, приводимый им в статье «О пародии»: «По мелочности речевых знаков пушкинский язык представляет собой совершенно условную систему, своего рода арго, тайный язык. Существовало в пушкинском кругу, например, словцо „кюхельбекерно", образованное от фамилии, словцо, ономатопоэтически означающее не совсем приятные ощущения». И в одном письме (к Гнедичу, в 1822) Пушкин пишет: «Здесь у нас молдаванно и тошно, ах боже мой, что-то с ним делается – судьба его меня беспокоит до крайности – напишите мне об нем, если будете отвечать». Таким образом, сам способ словопроизводства (ср. у Пушкина: «И кюхельбекерно и тошно») стал здесь маркирующим знаком, и одного лишь повторения подобного словопроизводства в слове «молдованно» оказалось достаточно для того, чтобы, не называя Кюхельбекера, поставить вопрос о нём в форме местоименного субститута он.
Маркерами аллюзии могут быть и элементы орфографии (ср. у В. Пелевина в рассказе «Девятый сон Веры Павловны»: «Павловна на другой день вышла изъ своей комнаты, мужъ и Маша уже набивали вещами два чемодана»), и архаичные лексико-грамматические формы (например, в «Перуне, Перуне...» Н. Асеева (1914): «Чтоб мчались кони, / чтоб целились очи, – / похвалим Перуне / владетеля мочи»), которые отражают временной разрыв между текстом-реципиентом и текстами-источниками.
Подмена современных форм на древние, например, инфинитива на аорист (одну из форм прошедшего времени, имевшуюся в старославянском и древнерусском языках), придает аллюзивному выражению вневременной характер: ср. «Проблемы вечной – бысть или не бысть – / Решенья мы не знаем и не скажем…» (М. Щербаков; используемая автором форма «бысть» воспринимается современным читателем как некая архаическая форма инфинитива, каковой она на самом деле никогда не была и употребляться в функции инфинитива не могла).
Способностью нести аллюзивный смысл обладают и даты, введенные в художественный текст. Так, оказывается, что «Отчаяние» (1932) В. Набокова заканчивается датой 1 апреля, проставленной в дневнике героя, роман же «Дар» (1937) этой датой открывается (первого апреля 192... года). 1 апреля также день рождения Н. Гоголя по новому стилю, и в своей числовой «шифровке» Набоков отчасти следует гоголевской расстановке дат, прежде всего в Записках сумасшедшего; и наконец, 1 апреля – это дата рождения Ивана Петровича Белкина, воображаемого автора «Истории села Горюхина», в которой Пушкин использовал приём введения в основной текст других текстов различных жанров. Именно такая структурная организация впоследствии стала ведущим композиционным приемом романов Набокова.
Будет третья часть! 💗
𝓐𝓷𝓷𝓮 ~