Глава из книги. Описываются события 1920-х годов.
Поезд из Риги уходит вечером, а в Двинск приходит только рано утром. Торопиться некуда — есть спальные вагоны, за ночь можно отлично выспаться, а с утра отправиться по делам. Неторопливый этот поезд имеет свое прозвище: мужики зовут его ласковым именем «Максимка».
На каждой станции «Максимка» останавливается, отдыхает минут 10, а то и 15. Как только поезд замедляет ход, из вагона на насыпь начинают лететь туго набитые мешки, лопаты, ведерки. Потом из вагона выбрасывается сам бородатый обладатель инструмента. Не торопясь подбирает свое имущество и идет к буфету 3 класса.
В Латгалии малоземельным крестьянам каждый год приходится отправляться на отхожий промысел. Когда была Россия — шли в Москву, в Питер. Теперь граница закрыта. В Риге и своих безработных много. И вот русские крестьяне ездят от станции к станции в поисках заработков.
Работа одна — рытье канав для осушки болот. Труд каторжный — целыми днями стоять в болоте, по колени в воде. Платят за это гроши, но выбора нет — приходится осушать болота.
Со мной вместе ехал паренек в дырявых сапогах, жалкий и, видимо, голодный. Всю ночь жевал черный хлеб. На станции я купил колбасы и угостил его. Он поблагодарил и в одну минуту съел полфунта. Потом надул щеки, икнул и мечтательно сказал:
— Чайку бы теперь! . . Жалко, чайничка нет, а то сбегал бы на станцию, кипяточку попросил бы, тебя попотчевал бы . . .
— Ты куда едешь?
— В Борисовку. Работу искать.
— Что ж, дома работы нет?
— Дома ничего нет.
— А земля как же?
— Нет земли. В отца земли не было, и в меня земли нет. Безземельные мы. Не вышло, значит. Каждому по мерке, а нам не вышло.
— Трудно жить?
— Очень трудно, господин. Низкому классу теперь жить никак невозможно. Раньше работа была, а теперь — горе одно. И податься некуда .. . Так на болоте и сидишь, воду голенищем черпаешь, через дыры выпускаешь . . . Канавки роешь. И за то спасибо! .
Поезд подходит к станции, пронзительно свистит, дергается несколько раз и наконец останавливается. Часть пассажиров сходит. Вместо ушедших в вагоны врывается толпа мужиков. За ними прут бабы с лукошками. Кое-как размещаются на деревянных скамьях. Потом начинают устраивать вещи:
— Эй, тетка, убяри лукошко-то . . .
— Куда ж я его убяру?
— Пастой, погоди малость, для тебя вагон прицеплють ...
Двое парней тянут за ноги спящего мужика:
— Борода, ты не того! . . Ножки скинь. Местов нету.
Борода храпит.
— Прикидывается, сукин сын! Тяни его за эти самые . . . Через этих спальных пассажиров ж . . . некуда положить.
В другом углу старушка рассказывает о своем горе:
— И ничего ты с такой штукой не поделаешь. Ничего. Колтун образовался. А конь хороший, работящий. Вся сила пропадает. Я его у больницу водила. Посмотрели, пощупали, проколоть, говорят, надо. Кто же его прокалывает, колтун этот? Я, милые, без мужика. У меня конь единственный. Мне прокалывать никак невозможно. Через это прокалывание конь пропадает. Тут наговор должен быть — наговор от такой болезни имеется, да только я его не знаю. И посоветовали мне съездить до знахаря . ..
Старушка говорит еще долго, но ее никто не слушает. Почти все в вагоне уже спят, подложив мешки под голову. Тускло светит свеча в фонаре. Раздается храп. Мужики что- то бормочут во сне, тяжко ворочаются с боку на бок, свешивают ноги на головы сидящих внизу. Воздух — хоть топор вешай. Пахнет давно не мытым телом, преющей портянкой, потом, кислыми щами, водкой и крепким табаком . . . Отправляюсь в спальное купе.
Двое мужиков останавливают меня на площадке:
— Который час будет, барин?
— Двенадцатый.
— Так ... К утру, значит, на месте будем.
— А вы — русские?
— Нет, мы католики.
— Как католики? Русские или латыши?
— Мы — римско-католической.
— Да я не про веру вашу спрашиваю. Национальности какой?
— А национальности мы будем католической. Католики, значит!
Длительное объяснение. Крестьяне стоят на своем. Они рассказывают мне, что латгальских католиков латыши называют обидным словом «чан- галы». Латгальцы не остаются в долгу и обзывают латышей-лютеран «чиу- лами».
За такое слово, да если при
свидетелях, у мирошки три недели полагается. Но опять же, и им не спускают — три недели за чангала . . .
Позже мне приходилось встречаться с такими же крестьянами. Говорят они на чистейшем русском языке, но русскими себя не называют. На вопрос о национальности неизменно отвечают: православный или католик. Среди русского населения Латвии много католиков. Вообще религиозного единства здесь нет: на крестьянскую массу распространяют свое влияние православная церковь, католическая и старообрядцы, которых в Латвии до ста тысяч.
Единственный извозчик, оказавшийся у вокзала, содрал с меня втридорога. Все же за 2 лата он взялся отвезти в гостиницу.
— Дешевле нельзя, барин! Целый день стоишь, а больше 2—3 седоков не найдешь . . . Тут с лошадью не прокормишься.
Только попав в Двинск, я понял, что Рига действительно имеет право быть столицей Латвии. Какая глушь, провинция, тишина! Фаэтон безжалостно подпрыгивает по булыжнику мостовой, две-три босоногие бабы метут улицу, да солидные дворники поливают из леек кирпичные узкие тротуары. Кроме них, на главной улице ни души, а уже восьмой час. На пустынной церковной площади лежат кучи навоза — здесь, должно быть, накануне был базар. Какой-то белоголовый мальчишка нацеливается на главную кучу и с разгону врезается в нее . . . Конский помет летит во все стороны. Посреди площади есть еще один человек, какой-то мужик, в рубахе навыпуск. Он стоит пять минут, десять — не то ждет кого-то, не то просто любуется вывесками закрытых трактиров. А на вывесках можно прочесть чудесные вещи; только, должно быть, мужик неграмотный. На одной нарисован красавец-борец. Он держит над головой пенящийся бокал, а сбоку выведено: «Заграничные минеральные воды». На другой вывеске: «Очки, пенсне и разные хозяйственные предметы». Далее местный живописец изобразил дегенеративного субъекта и снабдил его надписью: «Театральные и светские парики».
Внимание приезжего привлекают и афиши. В воскресенье в соседнем курортном городке, при участии военного духового оркестра, состоятся выборы «Мистера Погулянки». Мисс Погулянка, должно быть, давно выбрана. Теперь добрались до мужчин. В синема идет германский боевик «Преступная страсть д-ра Георге». Чтобы не вводить жителей города Двинска в заблуждение, директор синема обстоятельно объясняет: «Сильная драма великой любви и великих страданий в 12 частях на животрепещущую тему о внебрачной любви, половой извращенности и ее ужасных последствиях — неизлечимых болезнях». После сильной драмы великой любви и великих страданий обещано «Черное Домино» — «роскошный роман в 10 частях».
Красиво живут в Двинске!
Если вам нужно что-либо купить в субботу, поезжайте в Режицу, в Ригу, куда угодно, только не в Двинск. В субботу все двинские магазины закрыты. Евреи идут в синагогу, в новых картузах и сюртуках. В этот день во всем городе работает только один еврей — рыжий чистильщик сапог, — существо в высшей степени неудачное и обремененное многочисленным семейством.
Пока он ногтями соскабливает с моих ботинок грязь, я успел узнать, что евреям живется плохо, что их в Двинске 15 ООО, все хотят есть, а торговля стоит.
— Город умирает! Разве вы знаете, что такое был Двинск до войны? Теперь это могила . . .
Двинск действительно производит впечатление умирающего города. Когда-то он был важным железнодорожным узлом. Отсюда шли поезда на Петербург, Варшаву, Ригу, Орел, Либаву, Ровно. Теперь ничего этого нет. Большой вокзал Северо- западной железной дороги стоит заколоченный, полуразрушенный. Вместо 120 ООО жителей осталось меньше 50 ООО. Во время войны много людей бежало в глубь России, бросив свои дома на произвол судьбы. Обратно они не вернулись. Дома стоят незанятые, постепенно разрушаются, их растаскивают по частям. Закрылись железнодорожные мастерские, на которых когда-то было занято до 4000 рабочих. Слободки опустели, рабочие разъехались, торговля не идет.
. . . Ботинки мои давно сияли как зеркало, а чистильщик все еще бешено наводил на них последний лоск.
— Слушайте, — сказал я ему, — мне нужно купить носовой платок, обязательно нужно. Укажите мне какой-нибудь открытый магазин . . .
Чистильщик сокрушенно посмотрел на меня: ему было стыдно за человека, не знающего, что такое день субботний.
— Вы не купите носового платка. Еврей не откроет лавку ради вашего насморка. Потерпите до завтра!
И он снова заработал своей бархаткой. Это был артист, король всех двинских чистильщиков, он никогда не был доволен своей работой, ему казалось, что люди созданы только для того, чтобы иметь безукоризненно начищенные сапоги . . .