Батьку и брата старшего я убил. Раньше мне они часто снились. Идут за мной и молчат. Я по одному берегу Дона, а они по другому. И конь наш, Цыган, которого они на войну взяли. За ними шагал. Я остановлюсь – они остановятся. Стоят и смотрят на меня, молча. И только река чуть шелестит о камыш своей тихой водой.
А началась наша история с того, что вернулся мой батя с казаками в родную станицу в 1923. Пришли они с Африканских, то ли с Греческих островов. Намаялись скитаться по чужбине и попросились обратно на Дон. А здесь, на Родине, будь что будет. Дома и смерть не так страшна, да и помирать легче. Но Красная власть казаков не тронула и даже как-то помогла с возвращением. Хотя и воевали они за белую гвардию, за Деникина, да за атамана Краснова. Да видно посчитали в Москве, что искупили они в лишениях за морем свои грехи.
Искупили голодом, болезнями, разлукой с родными. Мамка гутарила, что уходил батя на чужой берег чубатым красавцем – казаком, грудь колесом, весь в крестах да медалях, а вернулся лысым дедом с грустными глазами и лицом, порванным глубокими морщинами и сабельным шрамом через всю голову. Казаки шепнули по секрету, что шрам бате подарили пираты. Он охранял торговые греческие корабли и однажды, ночью на них напали.
В родной станице батя начал жизнь по новой. Его родовой дом оказался занят людьми пришлыми. Их переселили в станицу откуда-то с Волги. Большая русявая семья, детей без счета, мал, мала, меньше. Посмотрел отец на них, да на свой прежний дом, развернулся, вздохнув тяжело, и отправился строиться заново. Пока строился жил по родне, а как дом вывел, так и сыграли с мамкой свадьбу. Колхоз помогал и со стройкой и с землей. Старое начисто забыли. Ну а вскоре и мы с Мишкой появились. Вначале брат, а за ним через 3 года и я подоспел. Жизнь нашей семьи стала полной, быстрой и радостной, как родник, наполненный весенней водой после снежного злого февраля.
В колхозе батя был старшим конюхом, ходил за лошадками. Коней он знал, понимал их характер, природу, подолгу разговаривал с ними как с людьми. Мне порой казалось, что отец даже разбирает их язык, настолько точно он всегда мог рассказать о каждом из колхозного табуна. Любовь к коню передалась и нам с братом. Мы вечно днями пропадали на конюшенном дворе, играясь с неуклюжими жеребятами или просто катаясь без седла, выбирая самых резвых из табуна.
Начальство батю уважало, хоть и держало на расстоянии, близко к себе не подпускало. В колхозной усадьбе, где сидел председатель, комитет бедноты и актив отца видели нечасто. Еще бы, он же против Красных воевал, долго был за морем, да еще и рассказаченый – лишенный земли и дома. Вдобавок ко всему, захаживал батя и в церковь. В нашей станице ее закрыли еще до моего рождения, так он в соседнюю ездил. Нас с братом там и крестили. Венчался ли он с с мамкой не знаю, но жили они добро. Батя ни разу на нее руку не поднял, и голоса не повысил. Рассказывали, что она ждала отца все годы его изгнания, замуж не выходила, хоть и сватались многие, но надеялась, верила, что батя вернется. Дождалась. И хоть мамка вышла родом из семьи прежнего атамана, но была скромная и работящая. Стол у нее всегда был отменный. Донская селедочка, копченное сальцо, соленые по-особому помидоры да огурцы, румяная картошечка, пироги и ароматные булки к чаю. Любили батины друзья – казаки к нам захаживать. Вина попить или почаёвничать, если день был постный. Частенько за столом звучали старинные песни, разговоры за войну Мировую или нашу Гражданскую. Вспоминали и жизнь на чужих берегах. И смеялись и грустили. Любил батя такие посиделки. Не приветствовал лишь когда начинали при нем Советскую власть ругать. Такие разговоры пресекал хозяйским окриком. И добавлял, тяжело вздыхая, что вернуться и жить на Родине новая власть нам позволила. Дала возможность начать жизнь по новой, увидеть родителей, завести семью, удить в Дону лещей да сазанов, скакать по степи на коне навстречу солнцу. А что еще казаку надо на этом свете?! Я и сейчас частенько вспоминаю, как мы ходили с батей ловить сома, как купали коней в реке, как устраивали в степи засады на волчьи стаи . И как батя радовался до слез этим простым, но почему то таким важным для него делам. А мы с братом всегда были рядом. Учились всему, глядя на отца.
А потом вдруг нежданно - негаданно на Дон пришла война. И Мишка пошел на фронт. Взяли его пулеметчиком. Батя же, видя такое дело, сам на войну попросился, добровольно. Сказал мне – «быть тебе, Андрейка, за старшего», и пошел в райцентр по пыльной дороге. А мы с мамкой еще долго стояли, влажно глядя ему вслед.
Мировую отец прошел с пулеметом. Вот он и попросился к Мишке в боевой расчет. Чтобы батя стрелял, а сын ленту держал, да патроны подносил. Командиры, конечно, разрешили не сразу. Слишком опыт большой у бати был. Хотели его инструктором в пулеметную школу определить. Но он ни в какую - «хочу вместе с сыном воевать, бить врага, а училкой быть не желаю!» Так вместе на немца и пошли. Умел батя убеждать людей. Воевали они с Мишкой знатно. Вначале Мишка получил медаль, а затем и батя. За то, что немцев под Ростовом хорошо побили. Брат все нам с мамкой письма писал. И про награды, и про то как с батей воюют. А отец о войне знал многое, разбирался когда и куда пулемет переместить и как метко и быстро стрелять. Так и продержались они с Мишкой и в 1941 и 42 годах. Потом с Красной Армией на Кавказ отступили, а немец к нам в станицу пришел. Что тут началось! Пришли с ними те, кто в Гражданскую против Красных сражался. Наши казаки стразу вспомнили старые обиды. А таких ох как много было. У кого землю, у кого дом, у кого коней отобрали, а у кого и родных поубивали. Среди недовольных и батины друзья были. Сразу к нам в дом явились. Говорят мамке – «твои в Красной Армии служат, отдавай малого нам в сотню, а не то хату спалим вместе с вами».
Так я и оказался в сотне атамана Бекетова из нашей станицы. Обучали нас в Казачьих лагерях под Новочеркасском. Учили стрелять, кидать гранаты, рубить шашкой, копать окопы. Водить грузовик я тоже там научился. Мальчишек-казачат там было полно 13-14-15 лет со всего Дона. Конечно, рассказывали нам и о том какая плохая Советская власть. Как издевалась она, как убивала казачий наш народ.
Немцы говорили нам, что они пришли, чтобы освободить нас от большевиков и большинство тех, кто были в лагерях на подготовке им верили. А я частенько думал о бате и о брате, как там они, тосковал о них. Мне безразлична была немецкая политика, а служить приходилось лишь за тем, чтобы мать не трогали да хату нашу не спалили. Временами думал, что сбегу, но за мое дезертирство мамку бы точно казнили. Так что бежать мне было нельзя. В феврале 1943 нашу сотню отвели за реку Миус и стали мы вместе с немцами сидеть в сырых окопах. Но лично меня быстро перевели в шоферы. У немцев, видать, не хватало водителей и меня посадили за баранку опеля, возить установки для реактивных снарядов. Вместе с самими снарядами. Похожие машины были в Красной армии. Катюшами назывались. Служили на них смертники. Пока с машины давался залп, нас успевала засечь авиация и корректировщики огня. И почти сразу в том место, где мы находились, летели снаряды разных калибров и штурмовые самолеты. На нас открывали настоящую охоту. И с учетом того, что в кузове моей машины всегда лежали тонны реактивных бомб, шансов выжить у меня, постоянно сидящего в машине, было немного. Радовало одно – смерть моя будет настолько быстрой, что и понять ничего не смогу. Но я был подростком и о гибели своей почти не думал.
Размышлял лишь о том, что где-то там, впереди наступающих на нас красноармейцев тащат свой «Максим» Мишка с Батей. Я воевал против них. Против своих. И однажды понял, что убил их.
Нас вызвали, чтобы накрыть огнем отступающие отряды Красной Армии. Прикрывали отход пулеметы и небольшие орудия, которые прижимали к земле пехоту немцев. Пока бойцы в пыльных шинелях, неся раненных, пытались скрыться между холмов в неглубоких оврагах, пулеметы не давали немцам и головы поднять. Наши машины были как раз рядом. Несколько минут, и залп реактивных снарядов превратили всю местность, где шли красноармейцы, в плавильную печь. Среди грохота, свиста осколков, рева летящих бомб, яркого огня, поднимающегося до самого неба, казалось, не осталось ничего живого. Наше прямое попадание уничтожило весь отряд отходящей пехоты. Вместе с пушками и пулеметами. Никого не осталось. Немецкие офицеры нашей батареи радовались, а у меня всю душу вывернуло наизнанку и сердце мое, как стальной спицей укололи, провернув несколько раз.
Впервые в жизни сделалось так невыносимо больно и тоскливо, что хоть вой. Друзья уже к вечеру поднесли самогон и меня чуточку отпустило. Но вот именно тогда, в моей хмельной голове пронеслась шальная мысль, что снаряды, которые привез я, сгубили, разорвали на куски Мишку с Батей. И не осталось у меня никого на целом свете. В те дни я впервые за многие месяцы увидел маму. Она пришла ко мне во сне. Вся в слезах, качая головой, она смотрела на меня глазами полными грусти любви и слез. Голова ее была в черном траурном платке. Она стояла на краю станицы там, откуда извилистая дорожка, петляя среди вековых деревьев, ведет на кладбище. А потом, когда я мокрый от пота, стал просыпаться, пытаясь сбросить с себя тяжелый сон, мать тихо сказала мне «Прощай, Андрейка, храни тебя Бог!» и пошла в сторону станичного погоста. Тогда же появилось ощущение, что и матери на свете больше нет.
После того случая я, 14летний казачок, стал пить и вскоре немцы списали меня в обоз к лошадям. Вместе с разбитой на Миусе летом армией вермахта мы отходили в Крым, пока нас не прижали к Черному морю. Гитлер бросил своих солдат и те, построившись в колонны, сдались в плен Красной Армии. А я еще с одним хлопчиком из нашей станицы перешли к своим, вроде как мы в плен на работу были угнаны. Если бы узнали, что мы казаки и воевали за немцев, то расстреляли сразу и на возраст не посмотрели. Мы видели, как из колон пленных немцев опытный взгляд красноармейцев выхватывал то казака, то грузина, то украинца или калмыка. Их убивали на месте, выстрелом в голову. Потом говорили, что немцы, отойдя к морю для эвакуации, оставили прикрывать свой отход батальоны украинцев, грузинов, туркестанцев. И те дрались до конца, положив сотни красноармейцев у стен Севастополя. Теперь, когда немецкая армия сдавалась, не было пощады предателям.
Но мне повезло. Как малолетку меня взяли в артиллерийскую часть 51 армии и вместе с пушками я дошел до самой Прибалтики. Там, за корректировку огня я получил орден Красной звезды. А до этого наградили Отвагой – спас пушки от немецкого танка. Взорвав его гранатой. Воевал в Красной Армии год столько же и у немцев, хотя про немцев, и думать забыл, все мысли были заняты судьбой матери. Сколько писем написал, а все впустую. Про Батю с Мишкой даже не думал – знал, что их нет на свете. Убил я их.
По письмам меня и нашли. Пришли офицеры Особого отдела за мной в часть сразу после Победы. Сняли ордена-медали, погоны. И дали мне 15 лет лагерей. Молодой был, выдержал. В Сибири очень часто Дон родной вспоминал. Мечтал просто опустить ноги в теплую прозрачную речную воду, болтать ими, сидя на деревянном мостке с удочкой в руках. Много нас казаков было в лагере и все с грустью родной край вспоминали, мечтая когда-нибудь взглянуть на него хоть одним глазком. Бывало, сядем у печки в бараке, после изнурительной работы, сил нет. А мы гутарим за станицы и хутора родные, за коней своих, за охоту, за урожай, уродился ли в этом году. Ну и семьи свои вспоминали, родителей, что дома нас дожидались. В такие минуты я замолкал, точно зная, что в станице у меня никого нет, никто не ждет. Лишь вспоминал отца, представляя, как когда-то давно, он рассказывал нам с братом о таких же тяжелых вечерах на чужбине. Когда находясь в Африке, под чужими звездами, на другом конце земли, вспоминал он с казаками любимый с детства край, мечтая о нем как о райской земле. Но не многим посчастливилось, отсидев без малого два десятка выйти из лагеря и вернуться домой.
Мне повезло, потому что молодой был, здоровый. Вышел и сразу в родную станицу. Да только ни дома, ни матери я там не нашел. Да и стариков, тех, кто до войны жил там, почти не осталось. Однако отыскал кое-кого. Они то и рассказали, что как ушел я с немцами, отступали через нашу станицу румыны. Шли ночью. Врывались в дома, грабили. Моя мама была не из робких. Настоящая казачка. Стала у них на пути. Вот румыны со злости ее и забили. Штыками и прикладами. А хату нашу, что отец построил, сожгли. Могилу мамкину так и не смог на нашем погосте найти. Взял и уехал из станицы. А что мне там было делать? Одни чужие люди вокруг. Даже не казаки. Да и я для них чужой был, со справкой об освобождении. Косо на меня смотрели, с большим подозрением. Решил на Миус поехать. Туда где воевал. Там где бои были. Надеялся найти место, где батя с братом лежат. Устроился в колхоз пастухом. На эту должность желающих мало было. Все вокруг в минах и коровы, и кони, и овцы, и пастухи взрывались постоянно. А мне все равно было, лишь бы своих отыскать. Так и пас стадо почти на минных полях. Частенько гонял коров в те края, где мы отряд отступающий ракетами накрыли. Ох, сколько там костей по степи да по балкам лежало…
Выкопал я яму большую на вершине холма и всех туда сносил. Да только своих все не мог найти. Отчаялся уже. Хотя знал, что где-то здесь они. В станице мне сказали, что Батя с братом без вести пропали в окружении. Вот я и искал, не переставая. И нашел однажды. В воронке, где они лежали, вырос куст шиповника. Алые ягоды, как крупные капли крови. Среди колючек разглядел я покореженный кожух «Максима». Срубив кустарник, принялся копать и почти сразу наткнулся на череп брата. У него не было переднего зуба верхнего. Выбили в драке. А батю… Батю по Георгиевскому кресту определил. Он хранил его и берег как талисман. Первый свой крест, первую награду. Прошел с ним Гражданскую и не расстался на чужбине. Крест, покореженный осколком, чуть потускнев от земли и крови, лежал на батиных костях. Я долго стоял на коленях перед осыпавшейся воронкой с почерневшими костями самых дорогих для меня людей. Внутри меня была сокрушительная пустота. Наверное, где-то в глубине совей непутевой души, я надеялся, что батя с братом живы. Может, попали в плен или еще как, но живы… Теперь, же я точно знал, что их нет. И причина их гибели стоит перед ними на коленях. Лишь наступающая пустота и протяжный вой волка заставили меня уйти с этого страшного места.
На следующий день я рассказал участковому милиционеру о своей находке. Показал место, где лежал разбитый пулемет и останки своих. Специально не трогал ничего. Не брал с костей ни батин Георгий, ни Мишкину медаль «За Отвагу». Оставил для милиции, чтобы не было сомнений в их личности. Я очень надеялся, что страна похоронит их как следует, как героев, поставит памятник на могиле. И на этом памятнике, крупными буквами высекут нашу фамилию. А я стану приходить к этому месту, разговаривать с ними и рассказывать им о своей жизни. И, конечно, просить у них прощения. Но этим моим мечтам не суждено было сбыться. Меня вновь арестовали. Вначале объясняли, что занимаюсь не своим делом и лезу, куда не надо, а потом старое припомнили. И жизнь моя окончательно пошла наперекосяк. Даже не знаю, куда похоронили кости бати и брата. Может статься так они и числятся до сих пор без вести пропавшими. Еще бы, за геройски погибших деньги полагалось родным платить, а за пропавших никто никому ничего не должен. Да и кто я был для власти. Враг. Уголовник. Власовец. Да и вина на мне. Я же батю с Мишкой погубил. Да и мамку не сберег. Так что за себя мне не обидно. Жаль лишь, что не знаю, куда они моих закопали, не могу на их могилку приехать, помолиться.
Монах закончил свою тяжелую историю и посмотрел на меня. Мне не верилось, в то, что этот добрейший и кроткий, боящийся сказать лишнее слово человек в черном подряснике воевал на стороне немцев. Казалось он всю жизнь был монахом и служил Богу. Мы сидели с ним у полуразвалившейся ограды старого монастыря и пили ароматный, настоянный на Донских травах чай. Пожилой казак, прошедший войну и ставший монахом. И молодой студент, охранявший возрождавшийся из руин монастырь и собирающийся на свою первую войну. Теперь нам было о чем молчать вместе.