— Я к Смирнову, — громко и чётко выговорила она, притворяя за собой дверь. Смело сделала шаг, но тут же остановилась и тревожно заоглядывалась вокруг, будто здесь был не гостиничный номер, довольно скромных размеров, а большой пугающий офис, где за каждым столом сидят люди и все смотрят на неё. — К Константину Сергеевичу, — добавила она уже не так громко, но по-прежнему не выделяя меня среди тех, которые могли ей привидеться. Я встал и неловко обозначил себя. Лишь после этого она пересекла комнату и присела на стул сбоку от стола. — Моя мама была русалкой. Вы об этом напишете?
Она сидела у меня в номере, на самом краешке стула и давила ногами в пол (я видел напряжённые икры). Напряжение передавалось и выше, на тонкое туловище и длинную шею. Первые минуты она походила на церковную свечку, только что поставленную на тетрапод, ещё прямую, твёрдую и холодную, не успевшую размягчиться от жара других свечей. Свет от казённой настольной лампы, согнутой на краю стола колесом, чтобы только чуть-чуть, исподлобья, подсвечивать клавиатуру компьютера, не попадал на её личико, маленькое и бледное, как укатившееся по тьму облупленное перепелиное яичко. Это пространственное уменьшение я могу объяснить только шоком: вдруг резко открывается дверь, входит некто, садится и говорит: её мама была русалкой.
— Вы записывайте, печатайте, ну давайте! — поторапливала она меня, то и дело заглядывая в экран ноутбука. Отблески лампы вспыхивали в её глазах белыми искрами — так сгорают обугленные волокна на свечном фитиле.
Так я узнал, что у капитана Плескова есть жена. Мы познакомились с ним всего пару месяцев назад. На охоте. И то был, наверное, знак судьбы, поскольку та же судьба располагала гораздо большими шансами свести нас где-нибудь на дороге: капитан был местным гаишником.
На охоту меня приглашал заместитель главы района (а реально даже глава, поскольку именно он контролировал весь районный лесной и лесозаготовительный комплекс — почти единственный источник дохода в этих гиблых, отсталых, выморочных, с поникшим сельским хозяйством местах). За глаза его называли цыганским бароном, хотя он был не цыган и уж никакой не барон, а просто местная мафия, однако и свой мужик, как все говорили. Происходил он предка с характерным прозвищем Цыга, который был упомянут в летописи ещё пятнадцатого века, так что однофамильцев его и далёких родственников его, от Цыгиных до Цыговских, в районе насчитывалось до пары сотен. Корни и ветви этого могучего генеалогического древа были раскопаны и обнажены ещё советскими краеведами, которые настолько дотошно и настолько системно изучили биографии всех купцов, врачей, директоров школ, лётчиков, кандидатов наук, полковников и одного вице-адмирала, что мне оставалось только литературно почистить и подстричь всю эту крону — отработать когда-то взятый по глупости, а больше из жадности, аванс. Книгу финансировала местная власть. Речь в ней не шла, конечно, о родословной исключительно «цыганского барона», но всеми хорошо понималось, кого именно должен был отображать самый верхний лист, стоящий на макушке древа торчком.
Я жил и работал в гостинице, держась поближе к библиотеке и краеведам, поскольку все мои предыдущие пребывания, в Доме рыбака и охотника, никогда не бывали плодотворными. А время и совесть поджимали.
Два месяца назад то было воскресенье, когда меня разбудила ночной администратор и поставила посреди комнаты мои старые разношенные валенки с новым комплектом байковых портянок. Я оделся и вышел на пустынную площадь перед гостиницей. Кроме гостиницы, на эту круглую площадь выходили все наиболее значимые здания района: почта, администрация, милиция, банк, старый Дом культуры и новая церковь. Все они разновысокой и разноликой деревянной и каменной стеной окружали памятник Ленину. К нему я всякий раз подходил как человек с ружьем и только в силу несоизмеримости роста не беседовал по душам, а стоял внизу на часах.
Трехосный «ЗИЛ» с кунгом описал дугу вокруг памятника, заюзил на снегу и шумно, как мамонт, пышкнул, выпустив воздух из тормозов. В кунге сидело человек пять. Кто-то был мне знаком: егерь Вася по прозвищу Большевик, местный предприниматель по имени Олег и знаменитый на весь на район зубной техник Глеб Палыч. Были и другие, из районных начальников. Со всеми мы выпили за встречу, а с капитаном Плесковым — за знакомство. В то воскресенье цыганский барон тоже собирался на лося, но по какой-то причине не поехал, и это гаишного капитана Плескова удручало: он явно надеялся о чём-то переговорить. Будучи сам чрезвычайно далёк от местной политики, я лишь приглядывался к новому человеку. На номерах мы стояли рядом и даже несколько раз сходились покурить, когда стало ясно, что лось сегодня не выйдет.
Это был уже стареющий офицер с невыразительными блёклыми глазами и вообще очень снулым видом. У него были впалые, но будто подпертые языком (двумя языками) щёки, сухая матерчатая кожа на скулах и рогожные мешки под глазами. Одет он был тоже как-то затрапезно. Не в модном охотничьем камуфляже, а в старом выцветшем милицейском бушлате, и брюки на нём были тоже давно не голубые.
— Ну что, мужики, сегодня без костра и ста грамм на крови? — озвучил кто-то угнетавшую компанию мысль, когда мы вернулись к машине.
Переживать сели в кунге, докрасна натопив печку. Здесь я оказался сидящим прямо напротив капитана. Тот был ещё более невесел и ещё более этим выделялся. Но, в целом, сидели хорошо. Неловкость меж нами возникла только однажды, когда я несколько шумно начал припоминать Васе-егерю, чтобы за ним имеется старый долг — сводить меня на Русалочье озеро, где, по преданию, стоял местный алатырь-камень и было мольбище чуди. Летом, Вася говорил, туда никак не пробраться, но можно на снегоходе — зимой. Вот тут и возникло неловкое молчание, когда я начал при Плескове говорить по Русалочье озеро. Но, правда, я тогда совершенно не знал, что в периоды обострения жена Плескова ходит по селу, входит в первый попавший дом и сразу начинать говорить, что она родилась от русалки.
С той охоты прошла всего неделя, когда, словно чувствуя вину за лося, егерь Вася пригласил нас на кабанов. Телегу плохой мороженой картошки он уже отвёз в лес и вывалил на поляне, вот только кабаны выйдут на рассвете, а поэтому засесть лучше с вечера. И откладывать тоже теперь нельзя — сожрут всё без нас.
Кроме меня, на этот раз собрались только двое — зубной техник Глеб Палыч и предприниматель Олег.
Лабаз, устроенный на сосне, вполне вмещал четверых, но один угол оставался свободным. Там было гнездо шершней. Большим перевёрнутым бумажным термитником оно свисало с потолка, и лезть под него никому не хотелось. Когда же всё-таки туда залезали и нечаянно рушили гнездо, то на пол падал как будто бумажный пепел, но крепкий и толстый; его можно было поднять и рассмотреть. Гнездо Вася очень берёг — ему были чем-то дороги эти шершни.
Маленький, сухожильный, что называется, сучок, Вася Большевик с самого начала поставил нам два условия: каждому по двести, строго для тепла, и, если ему кому приспичит, то делать это не в люк, а в пластиковую бутыль с крышечкой. Второе условие было выполнимо, но первое, в силу нашей общей с Палычем биомассы, превратило ночь в безрадостное томление. Только предприниматель Олег очень быстро согрелся и уже спал. В конце концов, Вася сам полез вниз, чтобы пробежаться до поля, на котором была оставлена машина.
— Хлебалыч! — высунулся он напоследок из люка и погрозил зубному технику пальцем: — Смотри!
— Иди-иди, Большевик, — ответил Глеб Палыч. — Я без никаких. Зубы съем.
Я не понял, что имелось в виду. У Палыча были не самые красивые в мире зубы, да и рот был тоже не самый красивый. Что называется, мятый рот. Губы всё время влажно окровавлены, как у рыбы, из которой с кишками выдрали крючок. За едой, а этот процесс был почти непрерывный, у Палыча не получалось не чавкать, а прикладываясь к горячему чаю из термоса, он громко и упоительно хлюпал.
— Слушай, я всё хотел узнать, а почему у Васи прозвище Большевик? — спросил я, скорее, машинально, просто чтобы оторвать Палыча от еды.
— Как почему? — лениво удивился он. — Фамилия у него такая. Большевиков. Я думал, ты знал. У нас тут этих Большевиковых… Да всяких. Тебе интересно?
— Да.
— Был у нас детский дом, тебе интересно? Правда, не принципиально у нас, их сельсовет к нашему району потом присоединили. Это после того как у них узкоколейки не стало. Которая от железной дороги. От этой железной дороги туда и свозили всякую шпану, беспризорников. Детский дом там был типа деревенской колонии. Эксперимент такой ставили. Чтобы пацаны жили в избах и воспитывались колхозным трудом. Директор был на этом помешанный, но вроде человек ничего, его любили. Хотя не Макаренко. В одном он был немного не прав, тебе интересно? Любил давать детям революционные фамилии: Петроградов там, Пролетарченко. Даже Сенсимонов. У моей второй жены здесь живёт двоюродная сестра, так у неё фамилия Сен-Симонова. Вот прямо, через чёрточку. Не знаю, как это получилось, а началось всё с того директора. Его потом стали сильно критике подвергать. Помню, даже в газете писали, за начётничество и формализм. Красиво так звучало: начётничество и формализм. — Палыч пошевелил ртом. — А потом всё взяли и ликвидировали.
— А где была их колония?
— Да там и была. Где Русалочье озеро. Отсюда если смотреть, то в семи километрах за ним. Там их два больших озера: Круглое и Русалочье. Ну, Русалочье, ты сам понимаешь, потому что русалка жила, тебе интересно?
— Ну, это понятно. А какая русалка?
— Обыкновенная. Народ видел. Обыкновенная.
— То есть настоящая?
— Нет, ну, какое настоящая! Хвост не рыбий. Говорили, как у тюленя. Лапки как ласты, недоразвитые ещё.
— А кто говорил?
— Кто видел, тот и говорил. А кому говорили, тот говорил тому, кому ещё не говорили. Всем говорили. Все говорили. Я тоже говорил…
— А что говорил?
— Что я говорил? Я говорил, что это называется синдром русалки. Или, по-медицински, сиреномелия, тебе интересно? На миллион девочек рождается одна со срощенными ножками. Я ведь, знаешь, когда-то специализировался на хирургии… перинатальной, так сказать, но потом принципиально своё отсидел. Ты ведь ту сказку про… ну, «Русалочку» Ганса Христиана читал?
— Андерсена?
— А есть ещё? Ну, короче. Сейчас бы такую патологию исправили за одну операцию. Сиамских близнецов разделяют, а тут, тьфу! пара ножек. Но в те времена… Ты сам догадайся, как дальше всё могло развиваться. Вот если бы какой-то родитель своего ребеночка пожалел и начал тайком приспускивать его в воду…. Естественно, имея такие ножки, жить в воде намного удобнее, чем на суше…
— Значит, ты говоришь…
— Я не говорю. Я только говорю, откуда у таких легенд растут ноги. И ещё. Ты зря это к Ваське про Русалочье озеро пристаёшь. Не пойдёт он туда. Да и тебе-то чего там делать? Камень-алатырь… он просто камень большой. А если рыбу ловить, так она везде рыба. Зелёную щуку с длинными волосами всё равно не поймаешь, а и поймаешь, жрать не захочешь. Зачем тогда природу переводить, тебе интересно?
— Но что-нибудь там всё-таки есть?
— Да ничего там нет! — махнул он рукой. — С того района, как узкоколейку убрали, деревни все позабросили, а от нас и дорога давно провалилась. Лес вырубили, так сильно всё заболотилось. Лет двадцать назад, говорили, оставалась ещё одна избушка на сваях. Типа вроде как баньки над водой. Вот в эту баньку-то она, видимо, и вплывала. Эдак снизу, глядишь, поднырнула и у себя дома!..
Он громко захохотал, и в этот момент из люка показалась бутылка, а следом и голова Васи. Утром сквозь сон я, кажется, слышал какие-то всхрюки, но подумал на Глеба Палыча.
Не то чтобы я заинтересовался этой историей, вовсе нет. Разного рода бывальщинами меня потчевали во многих местах, но вот теперь жена Плескова сидела у меня в номере и рассказывала, что она — дочь русалки.
Она уже немного освоилась, эта маленькая девушка-женщина с тихим и ровным, как свечение пламени, голосом и неожиданными порывами какого-то внутреннего ветра, который, казалось, временам выхлёстывал из неё и почти ощутимо проносился по комнате.
— У моей мамы были тёмные волосы, хотя они были светлые от природы, да и кожа со временем стала очень смуглая. Это от торфяной воды, — монотонно говорила она и вдруг вся встрепенулась. — Вы не записываете? Вы почему не записываете-то, а?
— Погодите. — Я повернул к ней компьютер. — Вот видите, дырочка? Это микрофон, он внутри, он встроенный, другого у меня нет. А это видеокамера. Вы будете говорить, и всё будет записываться. А потом я прослушаю и перепечатаю.
— Да? — удивилась она. Но скачущее и застывающее изображение ей не понравилось. Особенно там, где она получалась с раскрытым ртом и засыпающими глазами. Говорить что-либо в экран ей сразу расхотелось. Она оттолкнула компьютер, потом встала, прошлась по комнате, снова села и попросила сигарету.
— А папа был совсем рыжий. Папа у меня был геолог. С рыжей бородой и кудрявыми волосами. — Я посмотрел на её чёрные волосы, туго зачёсанные назад и забранные в хвост. — Но если честно, папа был не совсем геолог. Он водил у геологов вездеход, который назывался «танкетка». Папа недавно отслужил в армии, где ездил на настоящем танке. В тот летний сезон он нанялся к геологам, чтобы немного подзаработать. У него были сильные руки, и он легко носил маму на руках, когда подхватывал её из воды…
Продолжая говорить, она снова встала и начала ходить, потом остановилась посреди комнаты и сбросила с себя куртку, тонкую куцую курточку, явно не по погоде. Под курточкой у неё была красная вязаная кофточка с широким вырезом по плечам и тоже очень короткая — на брючками виднелась полоска живота. Лёгкие туфли-лодочки на ногах пугали разыгравшую на окнами метель.
Повторюсь, я тогда не знал, кто она. В какой-то момент я даже подумал, что это меня разыгрывает одна из тех девушек, от пятнадцати до тридцати лет, которые каждый вечер засиживаются в буфете гостиницы допоздна. Особенно, когда она взяла из своей сумочки сигареты и закурила. Курила она тоже стоя, скрестив свои вполне нормальные ноги и балансируя на этих скрещенных ногах. Одна рука лежала на сгибе другой, сигарета почти неотрывно у рта. Чёрный хвост на затылке был вздыблен, как у лошади, и, вообще, вся заявленная поза, по-моему, говорила только об одном: человек хочет в туалет, но почему-то сдерживает себя.
Когда она докурила сигарету, я взял пепельницу и с пепельницей в руке подошёл к гостье. Потом сходил в ванную, выбросил окурок и вымыл хрустальную плошку с мылом. Пока меня не было, моя гостья не сдвинулась с места, да и потом она только разворачивалась на каблуках в моём направлении, а когда я включил торшер и сел в кресло, как раз позади неё, она едва не упала, невольно взмахнув руками, и только тут разомкнула ноги. Потом она тоже села — по другую сторону журнального столика. Вина у меня не было, только виски и водка; она махнула виски, как водку. Я попросил её начать всё сначала и стал задавать вопросы, но она заговорила обо всём сразу. И сразу обо всех: о «маме», о «папе», о «дедушке»… — мысленно я едва успевал склеивать куски. Рассказывала она примерно так:
«Когда моя мама родилась, дедушка не стал её отдавать. Он не хотел, чтобы её забирали в дом младенца, а потом и в дом инвалидов. Бабушку я нисколько не виню. Она сама была ещё маленькая и просто убежала со страха. Дедушка нашёл в деревне кормилицу, а потом, когда его отстранили и сказали, что посадят в тюрьму, он забрал девочку с собой и унёс в лес.
Муж кормилицы был охотник, и дедушка сначала поселился на его охотничьей заимке. Он помогал охотнику, который был уже старый, а охотник помогал дедушке. Вдвоем они построили новую избушку. Они поставили её на глубокой протоке, которая соединяла два озера, одно с чистой водой, но поменьше, а другое побольше, и оно примыкало к торфяному болоту. На водой они поставили баньку и соединили её с избушкой закрытым переходом. Из баньки мама спускалась в воду и в неё же заплывала обратно. Мама никогда не купалась голой, а только в длинной рубашке. Она и дома ходила в таких длинных рубашках, до земли. Не ходила, конечно, скакала. У неё ещё был удобный костыль с широкой пяткой на конце. По хозяйству она всё делала сама. Мама сама готовила еду, пекла пироги и варила кисели. Дедушка держал двух коз, и для них она жала серпом траву. Собирала грибы и ягоды. Дедушка сшил для неё из кабаньей кожи широкий сапог, сразу на обе ноги, как мешок. К зиме он подбивал его мехом и наталкивал внутрь сухого мха. Зимой мама ездила на санках, поставленных на охотничьи лыжи, и отталкивалась палками. И ещё она запрягала собак. Однажды на маму бросилась собака, которую покусала лиса, и мама её застрелила. Она хорошо стреляла из ружья. И ещё умела заговаривать дедушкины зубы, лечить ему спину и останавливала кровь, если кому-то случалось порезаться. Она не чувствовала ни холода, если ей это было надо, ни боли, когда не хотела чувствовать. Это потому что в детстве её укусил хорь. Это, когда она была ещё совсем маленькой. Она тогда очень сильно болела и чуть не умерла. Хорь куснул её за щеку, а мама открыла глаза и посмотрела на него. Когда пришёл дедушка, он увидел, что хорь сидит на груди у мамы, и они смотрят друг на друга. Дедушка никогда такого не видел. Он взял хоря за шкирку и вынес из дома. Хотел убить, но просто бросил под дерево. После этого случая он никогда надолго маму не оставлял. Даже когда она стала большой…»
Ночной администратор вежливо постучала в дверь, внимательно посмотрела на мою гостью, но ничего не сказала, только покачала головой. Потом спросила, не нужно ли чего-нибудь, и, когда я попросил две чашки кофе, принесла растворимого, из своих личных запасов, потому что буфет был уже закрыт.
«Лучше всего у мамы получилось ловить разную рыбу. Она всегда наваливала её очень много, а сама ела мало. Из-за этого в её организме недоставало фосфора, и вот, наверное, поэтому она так никогда и не научилась хорошо читать и писать. Зато она очень любила слушать радио и всегда ждала, когда дедушка принесёт новые батарейки. А старые батарейки она никогда не выбрасывала. Она ставила их на полку. Их накопилось уже много, и все были очень разные, и большие, и маленькие, и плоские, и круглые, какие продавались в магазине, с разными цветными наклейками. Бабушка смотрела на них, и ей казалось, что весь тот мир, о котором она слышала по радио, прячется в этих батарейках. Надо только прислушаться. Ночью она напрягала слух и прослушивала свои батарейки заново. А потом появился папа. Он принёс аккумулятор, который он снял со своей танкетки. Но аккумулятор маме не понравился. Он был слишком большой и чёрный, и пах прокисшей овчиной. Он совсем не походил на её красивые батарейки, которые умели хранить разные истории. Но всё равно мама не расстраивалась. Ведь теперь у неё появился папа, которого она полюбила взамен.
Мои папа и мама очень сильно полюбили друг друга. Мама была очень красивая. А папа, когда он впервые увидел маму, он сначала подумал, что это плывёт собака и держит в зубах ружьё. Он тогда шёл на звук. У него сломалась танкетка, геологам ушли домом пешком, он тоже уходил, а потом вернулся с запчастью, чтобы починить мотор. Была уже осень, темнело рано, и папа заблудился. Он потерял след от гусениц и вышел на болото. Там он и провёл ночь, а на рассвете услышал два выстрела. Это мама как раз стреляла гусей.
Гуси прилетели вчера вечером, в сумерках, сначала они кружили над озером и кричали, а потом, клин за клином, начали опускаться на воду и, наконец, сбились в кучу на середине озера. У них получился плавучий остров, который долго не замолкал. Он затих, когда стало совсем темно. Мама слышала крики гусей и сказала себе, что завтра обязательно поплывет. Ей требовался гусиный жир. Ей требовалось много гусиного жира, потому что она им всегда натиралась, когда ныряла зимою под лёд, а ещё жир был очень нужен дедушке для спины.
Гуси спят очень чутко, и на лодке к ним не подплыть. Поэтому ещё до рассвета мама привязала собак, чтобы те не увязались за ней, зарядила ружье, взяла его в зубы и поплыла на охоту. Один гусь сразу перевернулся, а другой, раненый в крыло, бросился вслед за стаей, которая уже поднялась и полетела в сторону болота. Мама долго плыла за раненым гусем, как вдруг на берег озера вышел мой папа. Он очень удивился, увидев мою маму, и сразу её полюбил…»
Гостья выпила холодный кофе, потом быстро выкурила сигарету, затем взяла на колени сумочку и достала зеркальце. Когда она стала подмазывать и без того чёрные глаза и наносить слой красной помады на губы, я вдруг подумал, что сейчас она уйдёт. Вот просто встанет и уйдёт. Не досказав свою историю до конца. После того, что я уже услышал, меня бы это не удивило.
«У них была настоящая любовь. Сначала папа прожил у мамы и дедушки только несколько дней, а потом сказал, что должен идти и починить мотор. И он его починил. Но когда починил, гусеницы уже глубоко засосало в том сыром месте, где вездеход стоял сломанным. Тогда папа вернулся к маме и сказал, что сейчас он пойдёт назад и скажет там, что танкетка застряла. А когда ударят морозы, он снова вернётся, чтобы выдолбить танкетку из земли. И он будет жить у них.
В начале зимы он пришёл, как и обещал. Мама была очень счастлива. Она уже не могла прожить без него ни единого дня. И всегда сильно горевала, когда он куда-нибудь уходил. А папа помогал дедушке выдалбливать новую лодку, а потом ещё они охотились вместе, но доставать из земли танкетку он всегда уходил один. И маме это было тяжелее всего. Потому что папа не возвращался по несколько дней. Поначалу он просто откалывал грязь вокруг вездехода, но потом ударили сильные морозы, и ему пришлось разводить костёр и оттаивать землю. Он рубил брёвна, клал их вдоль гусениц и поджигал. Брёвна горели долго. Однажды мама не выдержала и поехала к нему на собаках. Дедушка знал, что у них ничего не получится, и поэтому не боялся оставлять их наедине. Он только ругал её, что она уехала без спросу.
Мама и папа спали в танкетке, под которой папа поддерживал огонь. Им было тепло, как в печке. Они и раньше уже целовались, но ещё никогда там много, и тут с мамой что-то случилась. Она билась, как припадочная, и папа не мог с ней совладать. А когда папа вылез, чтобы подкинуть под танкетку дрова, мама схватила нож, который всегда носила с собой, и немножечко разрезала себе между ног. Папа очень испугался, но мама стала успокаивать его и говорить, что ничего страшного. И она смогла его успокоить.
Но папа всё равно после этого случая ушёл. И больше не возвращался. Он вытащил танкетку из мёрзлой земли и уехал навсегда. Но я его не виню. Как женщина я его не виню. Мужчины слабые. Они все такие. Даже дедушка.
Мама ничего не говорила дедушке до весны. А весной по первым проталинам к избушке пришёл медведь, и его никак нельзя было отогнать. Дедушка сказал, что медведя надо застрелить, но мама сказала, что тогда придёт другой. И что надо отдать ему козу, хотя у них тогда оставалась всего одна коза. Она отвела козу и привязала к дереву. Дедушка тогда в первый раз заплакал, потому что ничего не понимал. И ещё он очень удивлялся тому, что мама внезапно стала есть очень много рыбы. А он ей говорил: не ешь много рыбы, если от неё пучит. Но мама делала рыбники и ела их с киселём.
Поэтому дедушка чуть не умер, когда увидел, отчего маме плохо с животом, и он почти бегом, на руках, донёс маму до ближайшей деревни, а там её положили на телегу и довезли до медпункта. Фельдшерица была пожилая и толстая. Когда она увидела маму, то схватилась за сердце и даже не могла говорить, а когда смогла говорить, то сразу вызвала скорую. Но это было уже бесполезно, потому что машина могла придти только через много часов, а мама не могла больше ждать. И тогда фельдшерица заплакала, потому что надо было делать кесарево сечение, а этого она не умела. Когда мама пришла в сознание последний раз, а все вокруг только плакали, она попросила у дедушки нож и попросила всех выйти. Она это сделала сама. А уж тогда подбежала та бабка, которая обмывала покойников и резала поросят. Она не побоялась и достала ребенка. А мама умерла. И дедушка умер. И фельдшерица умерла. Но мама умерла раньше всех».
На этих словах моя гостья заревела. Она давно принималась всхлипывать, а тут её прорвало. Она захлебывалась слезами и размазывала по своему лицу всё, что было недавно нанесено. То были не самые счастливые минуты в моей жизни, но, видимо, за всё должна существовать плата. Обложенная мокрыми полотенцами, она уснула прямо со стаканом виски в руке.
Была уже давно ночь, когда в дверь опять постучала ночной администратор и следом за ней вошёл гаишный капитан Плесков. Он был засыпан снегом.
— С аварии, — сказал капитан и протянул руку. — Извини. Метель. — Он накинул на жену свой бушлат, взял её за руку и увёл, как маленькую девочку.
Больше я их не видел, но года через полтора, летом, я получил письмо от заведующей районной библиотекой. Эта женщина, ранее помогавшая мне с архивами, теперь распространяла тираж уже изданной книги. В своём письме среди прочего она сообщала, что жена Плескова родила девочку со сросшимися ножками. Случился большой переполох. Многие говорили, что это «она сама на себя навела» или «сама про себя надумала», потому что «не надо было всюду ходить и всем такое рассказывать». Плесковым пришлось уехать из района. Заведующая писала, что они уехали в Красноярск, к какому-то родственнику капитана.
А ещё через какое-то время, подбирая для сына англоязычную информацию по истории русских городов, я наткнулся на фамилию Pleskov и попал на благотворительный фонд международной организации ветеранов полиции. Фамилия Pleskov была упомянута под фотографией человека, который держал на руках спелёнутого ребёнка. Требовалось перевести, как минимум, десять долларов, и тогда информация о судьбе девочки станет регулярно приходить на электронную почту.
Последняя фотография пришла из Южной Кореи. Они все втроём стояли на фоне какого-то медицинского центра в Сеуле, под пальмами. Девочка тоже стояла — на плечах у отца. Отец был загорелый, в пёстрой гавайке и шортах. Дочь только в трусиках. Мать смотрела на них на обоих снизу.