Взял ружье и пошел на окраину деревни, где дом, в котором Танька с бабкой жили, стоял. С ноги распахнул хлипкую калитку, пнул тявкнувшую собачонку и только занес ногу на ступеньку крыльца, как дверь открылась и появилась она. Танькина бабка.
У Глашкиного отца, видать, совсем крышу снесло из-за дочкиного неудавшегося повешения, ибо Танькину бабку Сычиху деревенские не то что пальцем, словом тронуть боялись. Колдовала она по-черному, и Таньку к этому делу пристрастила. Все деревенские ее боялись, лишь бы даже в их сторону колдовка не глянула.
Глашкин отец, как бабку увидел, сразу растерял всю храбрость. «Пошел отсюда, - прокаркала карга. - Не то весь род твой изведу. Иди-иди, иначе хуже будет!» Глашкин отец попятился под ее колючим взглядом и в горькой злобе от своего бессилия мысленно проклял и бабку, и Таньку, гулящую выродину колдовки. Местные посудачили и забыли.
Неверный жених, когда с ним
Танька наигралась и бросила, приполз побитым кутенком к Глашке, а та, дура влюбленная, его приняла. Жизнь потекла по-прежнему. Только Таньке недолго было оставаться колдуньей с ледяным сердцем.
Приехал в тот год в нашу деревню новый агроном. Коммуняка, ни в Бога, ни в черта не верящий. Да причем так истово не верящий, что чары влюбленной в него, как кошка, Таньки его не брали. И яблочком заговоренным она его угощала - позднего сорта. Срывала его в первые заморозки, в полночь. Говорила: «Морозцем яблочко прихватило, тебя, раб (имя), ко мне приворотило. Приворожило-закружило, навек завьюжило. Никуда не денешься, лишь со мной согреешься!»
Артем, агроном, яблочко схрупал - и хоть бы хны! И нитки - черную, белую и красную - из собачьей шерсти, в косицу заплетенные, Танька клала под агрономов порог. Коль мужик те нитки перешагнет, так к той, кто плела, сердцем присохнет, судьбу свою с ней свяжет. Артем неделю через те нитки перешагивал - и ни шиша.
Атеизм - сила, как и вера. Только с другой страны. И так Танька крутила колдовские дела, и эдак, да только, видно, крепко было агрономово неверие, а того крепче любовь, которая через полгода в нашу деревню к нему жить приехала. Лиза. Вот оно как - настоящую любовь приворотами не разобьешь. Но Танька не отступилась.
И темной ненастной ночью прибегла к помощи чуть ли не главного над нечистью. Так, по крайней мере, говорила Танькина соседка - баба Фекла. А она просто так не болтала.
Фекла, что грянул гром, и молния так сверкнула, аж в ее избе стало светло. Фекла подошла к окну, чтобы взглянуть на гнев Божий, и увидела, как по двору крадется Танька, а за ней еще кто-то. Опять ударила молния, и Фекла перекрестилась. «У него рога, и хвостяра, и ноги, как у козла. Диавол то был, диавол! Вот те крест!» - божилась Фекла. Потом опять сверкнуло, и Фекла, у которой, несмотря на преклонные лета, зрение было, как у орла, рассмотрела на холме, где у нас кладбище, два силуэта. «Танька это была и тот, с рогами. Тьфу! Колдует, ведьмино отродье, быть беде!»
Через месяц после свадьбы агронома с Лизой случилось горе - бык наш, который коров крыл и был в общем-то смирного нрава, вынес двери загона и помчался к дому агронома. А там Лизавета белье развешивала. И не увидала вовремя за простынями несущегося на нее горя. Затоптал он ее насмерть. Агроном от горя чуть разума не лишился. Как хоронили - чуть не в могилу падал, сердешный. Всевидящая Фекла говорила, что, перед тем как бык взбесился, она видела у загона Таньку. «Ох, нечисто тут все, ох, нечисто!» - охала Фекла.
Танька думала, что, устранив соперницу, сможет подобрать ключик к агроному. Не тут-то было! Но его любовь к Лизавете была крепче смерти. Иссох он за пару месяцев и помер. Сычиха сказала, что нутряной рак его порвал. «Видно, так они тоску сердечную называют, колдуницы», - говорила всезнающая Фекла. На девятый день после похорон Танька проснулась от холода, не смотря на то что в избе было душно. Причудилось ей, что в приоткрытую дверь горницы метнулся человеческий силуэт. Таньку, якшавшуюся с чертями, почему-то пробрал ужас. Да такой, что она с места сдвинуться не могла.
И началось - каждую ночь она видела кошмары, где полуистлевший агроном в странном одеянии тянул к ней костлявые руки. Она просыпалась и успевала заметить тот силуэт - то бегущий по двору, то растворяющийся в темном углу.
Танька сохла, Сычиха отпаивала ее зельями, читала заклинания, души мертвецов успокаивающие, но все без толку. На сороковой день она нашла внучку мертвой, а руки ее были у нее на горле - как будто сама себя задушила.
«Так и знай, это ее мертвый агроном придушил, ведьму, - говорила с видом знатока Фекла. - А не иди против промысла Божьего, не губи души безвинные ради похоти телесной. Каждому по грехам и воздастся». И хоть Сычиха говорила, что у Таньки был страшный душевный недуг, что она от помутнения разума сама себя придушила, я больше верю Фекле. Она зря не болтала.
И началось - каждую ночь она видела кошмары, где полуистлевший агроном в странном одеянии тянул к ней костлявые руки. Она просыпалась и успевала заметить тот силуэт - то бегущий по двору, то растворяющийся в темном углу.
Танька сохла, Сычиха отпаивала ее зельями, читала заклинания, души мертвецов успокаивающие, но все без толку. На сороковой день она нашла внучку мертвой, а руки ее были у нее на горле - как будто сама себя задушила.
«Так и знай, это ее мертвый агроном придушил, ведьму, - говорила с видом знатока Фекла. - А не иди против промысла Божьего, не губи души безвинные ради похоти телесной. Каждому по грехам и воздастся». И хоть Сычиха говорила, что у Таньки был страшный душевный недуг, что она от помутнения разума сама себя придушила, я больше верю Фекле. Она зря не болтала.