Магия Федора Рокотова (около 1735/1736 – 1808) на первый взгляд малопонятна. Скорее, он должен не очаровывать, а раздражать – своим однообразием, скованностью своей кисти. Ни разу Федор Степанович не написал портрета в полный рост. Ни разу не оживил его пейзажным фоном или любимыми питомцами своих моделей. За редчайшим исключением перед нами погрудные изображения, чаще всего – с поворотом фигуры в три четверти. Нередко даже имена портретируемых для нас тайна, «портрет неизвестного» или «портрет неизвестной».
Но сколько загадочности и притягательности в этих меланхоличных взглядах и едва намеченных улыбках (вспомним хотя бы хрестоматийный портрет Струйской), в этих фигурах, которые вот-вот растают или скроются в полумгле, которая с каждым годом поглощает их все сильнее. Все дело в несовершенных грунтах, которые использовал художник. Они проникают в красочный слой и замутняют его, добавляя таинственности.
Так что Рокотов – во всех отношениях «темный» художник. И в плане многочисленных пробелов в его биографии, словно он не подпускает к себе биографов. И в буквальном смысле – по колориту многих работ.
А вообще лучше всех о Рокотове написал не искусствовед и не историк, а поэт. Речь, конечно, о замечательном стихотворении Николая Заболоцкого:
Любите живопись, поэты!
Лишь ей, единственной, дано
Души изменчивой приметы
Переносить на полотно.
Ты помнишь, как из тьмы былого,
Едва закутана в атлас,
С портрета Рокотова снова
Смотрела Струйская на нас?
Ее глаза - как два тумана,
Полуулыбка, полуплач,
Ее глаза - как два обмана,
Покрытых мглою неудач.
Соединенье двух загадок,
Полувосторг, полуиспуг,
Безумной нежности припадок,
Предвосхищенье смертных мук.
Когда потемки наступают
И приближается гроза,
Со дна души моей мерцают
Ее прекрасные глаза.
