Я предполагаю, что эту фотографию
делали не без идейного участия Якунчиковой. (Это она сидит на скамейке.) И можно считать, что она – её автор. (Поиск по картинке ничего не дал.)
И такое фото в связи с таким именем (а это запутавшаяся в «измах» художница времени Серебряного века) наводят меня на мысль, что, если б я подобное в своей жизни изобразил (а мог – я как раз тогда посещал изостудию), то я б сделал произведение неприкладного искусства, вдохновлённое подсознательным идеалом ницшеанства – побегом из Этого ужасного мира в метафизическое иномирие.
Что для моего сознания не приемлемо было и тогда, и всегда. Ибо я физический трус. Покончить с собой не могу. А ницшеанец – думаю я – в принципе может.
Я тогда только кончил институт и принялся за эстетическое самообразование. А морально был – ничтожество. Одно из его проявлений была невозможность быть принципиальным. Я собирался приобрести опыт интимного общения с женщинами, и, бац, влюбился. Совершенно не кстати для намечаемого жизненного пути: погулять сперва, а потом жениться. Грязь во мне смешана была с чистотой, и обе друг другу мешали. – Девушка, в которую я влюбился, видимо, считала меня выше себя чем-то, ибо была шлюхой, и ей до сих пор было незнакомо любовное отношение к себе. Только потребительское. А со мной, ей казалось, любовное – возможно, наконец. Только надо мне не давать, грубо говоря, как по привычке у неё было. – Так я про неё думал, но – только по вероятию, по некоторым чёрточкам поведения. А сам был не лучше её, ибо не представлял себе, что предложу ей выйти за меня. И из-за своих подозрений, и из-за своих жизненных планов. Идеализм же во мне бушевал тоже вовсю, и я его ради не мог себе разрешить её проверить, что она собой представляет (достаточно было просто спросить у её кавалеров, с которыми она водилась, когда мы ссорились, что я в конце концов и сделал). – Только раз я разрешил себе (мы работали недалеко друг от друга) проследить, как она выйдет на перерыв. – И она вышла с каким-то парнем, и они пошли через площадь в ресторан. – А я увидел чёрное солнце. – Но не нарисовал это.
И мне теперь кажется, что, если б нарисовал, это было б вдохновлено идеалом метафизического иномирия. – Ну нет совершенства на Этом свете, и всё. На чёрта мне Он.
А Якунчикова как раз путала сама себя символизмом, модерном и декадентством. И фото – есть. Оно – модерн, который чудно соединяет в себе любовь и к жизни, и к смерти, и, в результате столкновения, подсознательно выражает то самое метафизическое иномирие.
20 марта 2024 г.