Жила в Липках одна странная женщина. Хотя, пожалуй, странная - не совсем то слово. Правильнее будет сказать - полоумная.
Такой Дарья была не всегда. Причина произошедших с ней перемен кроется в одном трагическом событии.
Это должно было остаться тайной, но, как водится, в деревне от людей ничего не утаишь. Всё рано или поздно прознают.
В ту пору Дашке не исполнилось и тридцати. Уж с десяток лет она жила замужем за Петром Васильевым - мужиком средним во всех отношениях. Был он некрасив, небогат и, чего уж греха таить, нелюбим Дарьей. Да и она мужниной любви не видела.
Хотя кто из деревенских баб жил в любви? Один мужик за стаканам тянется, другой - за колотушкой... Много ли в таких буднях счастья?
Не хуже всех было Дашке, и на том спасибо. Главная её забота не в любви состояла, а в другом - без детей коротали они с Петром свой век.
Первые годы сильно доставалось Дашке из-за этого: и от свекрови, и от мужа, да и его кулаков. Некуда ей было деться от бесчисленных советов и жалостливых вздохов плодовитых деревенских баб. Сжимала зубы и молчала: да и что попусту воздух сотрясать, если "сама виновата"?
Вон, некоторые, словно кошки: только и успевали с попом о крестинах договариваться. А Дарья за десять лет с мужем так ни разу и не понесла.
Сама-то она, если уж совсем откровенно говорить, и не слишком хотела дитя. Не любила этой орущей, сопливой, путающейся под ногами малышни. Но бездетность не давала Дашке права стать ровней остальным бабам, служила вечным поводом для упрёка от любого пешего-лешего.
"Ох, за грехи расплачивается!.." - шушукались за спиной кумушки.
"Да хорошо, если за свои! Я вот слышала, что такое по роду идёт: мол, бабка набедокурит, а внучке потом жизни не видать", - просвещала одна другую.
Говорили это и в глаза, и за глаза. Чтоб наверняка знала Дашка: есть в ней "гнильца".
Точило это дашкину душу. С годами она, правда, смирилась. Да и попроще жить стало: свекровь отошла ко Господу (упокой, Боже, её душу!) муж на заработки стал в город ездить. Брат его названный подсобил: позвал на работёнку нехитрую, но постоянную. И оплата за нее была деньгами, а не зерном или ещё чем съестным.
Брать жену с собой Петру не хотелось. На кой она ему, коль в городе такое привольное житье? За грошики всякое развлечение для мужика найдётся...
Да и дом свой бросать Петру было жалко. Решил он, что оставит хозяйство на жену.
"Кинул, ровно собаку, чтоб сторожила его пожитки", - вздыхала Дарья.
Обидно, что и нажитого-то особо ничего и не было: так, дешевая утварь да простецкая одежда.
"Бросить бы всё и посмотреть на огромный собор с золотой маковкой, на улицы, по которым тройки катают богатеев, на лавки с отрезами шелков... - фантазировала Дашка. - Хоть одним бы глазком!"
Но мечты оставались мечтами. Текло времечко, приезжал Пётр на побывку в деревню. Рассказывал про город, привозил кой-какие гостинцы и снова уезжал. Деньгами жену не баловал, да и зачем ей в деревне деньги?
"Своё всё есть. Меньше ленись, и земля прокормит", - бормотал, собираясь в дорогу, муж.
Дашка исправно сажала овощи, ходила за скотиной. В общем, жила, как наставлял Пётр. Весь день проводила в трудах, и лишь вечерами позволяла себя отдых: не пропуская ни дня, ходила на закате к озеру. Уж очень нравилось ей смотреть, как внезапно исчезает за лесом солнечный колобок, а лучи его расписывают воду алым, желтым, розовым.
С девичества любила Дарья наблюдать за этим чудом и думала, что не найдёт в жизни ничего прекраснее.
"Зачем даётся людям труд? Чтобы ценить отдых. И красота природы нам даётся, чтобы мириться с уродливостью жизни, - рассуждала сама с собой Дарья. - Чтобы проще было вставать каждое утро, если знаешь, что нет на свете души, что рада твоему пробуждению... Да и ты никому особо не рада. Лучше любить природу, чем не любить вообще никого и ничего..."
Она не роптала, ведь давно уже привыкла к одиночеству и укладу своей жизни. Привычный ход вещей нарушился лишь однажды. Примерно через полгода после очередного отъезда Петра пустила Дарья переночевать двух незнакомцев.
Никогда она чужим ночлега не давала. Хотя раньше, признаться, никто и не просил: дом их с Петром стоял не на краю деревни, а почти в самой середине, пока до него странники дойдут, уж найдётся им приют. Почему в этот раз постучали путники именно к ней - загадка. Но Дашка открыла дверь.
Мужчина средних лет, показывая на невысокого и худенького мальчишку, рассказал, что идёт с сыном в город. Жена недавно умерла вторыми родами, и вдовец решил переехать к старшей сестре. Та давным-давно вышла замуж за городского, и сейчас, узнав о приключившейся беде, позвала брата к себе. Сама она уж много лет вдовствовала, и с братом и племянником, как уверяла, житьё будет и проще, и веселее.
Дашка постелила путникам в сенях и позвала их повечерять. Пока она собирала нехитрое угощение, мальчишка задремал прямо на лавке в горнице.
Отец же его будто отогнал от себя сон. Он разговорился и оказался отличным собеседником: всё рассказывал Дарье о своей жизни, покойнице-жене и предстоящем городском быте.
Та слушала чужие откровения и сама невольно начала делиться терзавшими её печалями. Плакалась, как горько проживать одинокую долю, как тоскливо знать, что муж наверняка находит себе в городе зазноб по три штуки за неделю, а она.... Дарья в четырех стенах кукует свой бабий век... Да и какой там век - так, одно мгновение, да и то, почти уже пролетевшее.
Невольно всё это случилось. Дарья и сама не поняла, как чужой мужчина вдруг стал так нужен и желанен...
От его слов, взглядов, прикосновений Дарья чувствовала себя красивой, живой, настоящей... Такой ни разу ей не случалось почувствовать себя с Петром.
Едва засветало, стало Дарье и стыдно, и неловко, и боязно. Ходила по горнице, боясь поднять глаза на Алексея - так звали её греховного друга - и не знала, что и сказать. Собрала на стол и села на лавку молча. Алексей и сын его Федька поели, поблагодарили хозяйку и отправились в путь.
Едва растаяли в дорожной пыли следы случайных знакомцев, как превратилась для Дашки ночь в сон: а было ли что? Согрешила иль только навыдумывала себе? Вроде помнит до мельчайших деталей - до родинки на шее Алексея, до сорванного на его левой руке ногтя - а точно ли не сон? Держал ли он её руку в своей перед прощанием?
Может, и вовсе бы Дашка убедила себя, что всё привиделось ей, да через время стала чувствовать себя нехорошо. Пару недель хвори пролетели быстро, и зажила Дарья как прежде, разрывалась между скотиной и огородом и ждала мужа на очередную побывку.
На сенокосе всё для неё вскрылось. Вместе с бабами собирала Дарья сено в снопы, как услышала от соседки Машки ехидное:
"Ты раздобрела-то как, Дашка! Бока вон появились, а всю жизнь тоща была, как коза баб Нюры! Хорошо тебе без мужика живётся? Аль наоборот? Может, с каким другим зажила да прижила от него дитятю?"
Дашка опешила, но кое-как отшутилась:
"Уж поди голодом себя не морю! Хозяйкой в своём доме живу! Это у тебя муж жадный, у него одна лебеда что для тебя, что для коровы!.."
Посмеялись все вокруг, да и переключились на другое. А Дашка крепко задумалась и уж больше не смогла вернуться к прежнему спокойствию. Начала она вспоминать про свои бабьи дела, да и чуть не ахнула в голос: давненько уж не было их!
"Вот тебе!.. Не хворь это - понесла! - стучало в висках. - Что же теперь будет?.."
***
В этот вечер не успела Дарья на закат. Позабыла она о времени и не вышла из дома в положенный срок. Как пришла на берег - уже догорели последние солнечные лучи.
Села Дарья на поваленную берёзу и смотрела на тёмную воду. Весь день пыталась она представить, какой теперь станет жизнь. И будет ли эта жизнь у неё?
"Что скажут люди? Не сдобровать, ох, не сдобровать мне, - металось сердце в груди. - В деревне все языкастые, сейчас вырастет пузо, и дойдут слухи до Петра... Что скажет он, коль поймёт, что сам причина нашей бездетности?.."
Хотя Дарья уже знала: Пётр будет не говорить, а бить. И станет делать это жестоко, чтобы выместить на жене злобу и стыд.
Стыд покроет и её, дарьину голову. Было же у неё с пришлым, хоть никто и не знал пока про то. Но сопоставят всё люди, сосчитают и будут хитро улыбаться в её сторону, да намёками спрашивать об отце ребёнка.
Кто-то, возможно, и пожалеет Дашку: каково бабе терпеть ейное житьё? Ну, случилось чего разок на стороне, что уж теперь... Пётр её уж поди весь поистаскался в этом городе!..
Когда темнота стала совсем уж густой, встала Дарья с любимого своего пенёчка и пошла в сторону деревни. Сама она не знала, чего в ней сейчас больше: растерянности или страха. Радости Дарья чувствовала лишь самую малость. Грела её мысль, что нет её вины в бездетности, что за грехи Петра не давал Господь им дитя.
"За грехи Петра не дал, а за мой грех - сразу же наградил, - невесело хмыкнула Дашка. - Чудны дела..."
Трепета предстоящего материнства она не ждала. И на это были причины.
"Вот рожу я, что дальше? Муж, если и смирится, станет держать меня в чёрном теле, хуже скотины буду жить у него. Но это уж вряд ли. Не простит, нет, не простит. Теперь и одну не оставит, и с собой забрать не захочет. Выгонит из дому. И никто ему слова в деревне поперёк не скажет, нет у меня заступников... Пропала я, пропала..." - Дарье хотелось выть.
Не помнила она, как пришла в дом, как разделась и легла на лавку. Ах, сколько горя доставил ей этот Андрей, сколько беды принёс!..
Всю ночь без сна терзалась Дарья своими мыслями. И к утру созрело у неё решение.
***
Следующим вечером тайком ушла Дарья в соседнюю деревню. Жила там повитуха, про которую говорили, что она детей не только на этот свет принимает, но и на тот отправляет. Сговорилась с ней Дарья на чёрное дело, получила мешочек с толчеными травками и корешками, заучила наизусть недобрые слова.
Слукавит баба, если скажет, что не тряслось её сердце. Ещё как тряслось! Ходило оно ходуном весь путь до дома, да и в хате покоя Дарье не было. Пока ставила самовар, пока теребила в руках злосчастный кулёк, думала, может, оставить всё, пусть будет, что должно...
"Забьёт ведь, - трясущиеся руки развязали мешочек, Дарья насыпала ровно три ложки зелено-коричневой трухи. - Нет, иначе невозможно..."
Запаренные крутым кипятком кусочки трав закрутились в водовороте, и в глазах у Дарьи тоже всё поплыло, переметнулось, исчезло...
Полчаса спустя, вытерев слёзы, баба с отвращением выпила горье питьё и легла на лавку.
***
Дарья ожидала мучительной боли, но её не было. Тянуло, резало, кололо живот, но не сильнее, чем при обычных бабьих недугах. К вечеру почувствовала она, как текут по ногам ручейки, и одновременно с этим испытала облегчение: больше не надо делать выбор и бояться будущего, всё решилось.
На следующий день Дарью слегка штормило, а через день к ней вернулись обычные ощущения.
Пару раз подкатило к сердцу тоска: а если бы... Вдруг у неё получилось бы воспитать этого ребёнка? Вдруг всё сложилось бы?.. Но разум брал верх над чувствами, и Дарья продолжала своё привычное житьё.
Так прошло чуть больше месяца. Однажды вечером, когда Дарья, почти провалившись в сон, лежала на полатях, и вдруг толкнулось что-то в её животе.
Потом холодным прошибло бабу.
"Да неужели?.. Быть такого не может! Может, кишки шалят, съела поди чего..." - начала успокаивать она себя. Но в глубине души уже знала, что с ней происходит.
Сама не своя ходила несколько дней, прислушивалась к животу, всё было спокойно. А потом...
Это повторялось снова и снова. Когда лакомилась Дарья крыжовенным вареньем, когда, неудобно согнувшись, доила козу или уставшая после целого дня ложилась распрямить спину, чувствовала: не пуст её живот.
Побежала она вновь к повитухе. Та поцокала, покачала головой и снова дала травок.
"Коль на этот раз не выйдет - уж не знаю, чем тебе помочь. Рожать тогда ко мне приходи, подсоблю", - и отказалась от протянутого ей медяка.
Вновь дома размешивала Дарья противное пойло, заливала его в свою утробу, морщась от отвращения, и ждала.
Но всё было по-прежнему. Хотя, нет: легкие шевеления проплывающей рыбки сменились ощутимыми толчками, да больше стала талия.
Тайное становилось явным. Деревенские с хитрой усмешкой посматривали на будто поминутно круглеющее пузо, многозначительно говорили о Дарье. Та молчала.
***
Ходила-ходила Дарья с лезущим на нос брюхом и - хоп! - враз постройнела. Пытались разузнать бабы, что с дитятей, какого пола её приплод, да всё бестолку.
"Будто разумом помутнилась! То орёт чего-то страшное, то шепчет без конца... Беда у Дарьи с головой, ой, беда..." - говорила соседка.
Лишь спустя время, узнали все, что рожала Дарья не в доме иль бане, а у озера. И случилось там что-то такое, чего никто не знает, а Дарья про то сама рассказать добром не может.
"Слышу, как по ночам воет она, чисто безумная, - с круглыми глазами делилась сплетнями соседка. - Прибегаю к ней, а она всё: "Погубила, сама сгубила, нет мне прощения!." Да так орёт, бабоньки, ажны до самых печёнок пробирает! Я чуть не поседела, когда она мне про его ножки в водорослях начала говорить, про тину, что ручки опутала... Много я слышала, но эту жуть!.. Даже вспоминать не хочу!.."
Шушукались долго.
Кто считал, что помогла Дарья младенчику ангелом стать, кто верил, что случилось это по Божьей воле. Но все видели, что Дарье от этого невыносимо.
Когда пришёл Петр, не нашлось желающих рассказать ему о неверности жены. Слишком явным, отчаянным и режущим сердце на куски было горе Дарье, чтоб хоть кто-то решился посыпать её раны солью.
Пока был муж дома, держалась Дарья, как могла, а ушёл в город - окончательно потеряла баба рассудок. Кликушествовала, шептала ласково кому-то по углам, часто плакала, превратилась в жалкую тень себя прежней.
Говорили люди, что звали Дарью в монастырь, чтоб облегчила она душу за трудами и молитвами, но та наотрез отказалась.
"Тут мой маленький, за мной по пятам он каждый день ходит, а уйду - кто ж за ним присмотрит? Не брошу его больше..." - и заливалась слезами.
Так и жила: то ль с людьми, то ль в другом, своём собственном мире, где бегал вместе с ней любоваться закатом сынишка.