В начале лета, когда уже коров выпускали в поле, в нашей деревне появился уазик, из которого вышли две женщины в халатах. Соседка Клава буркнула "санэпидемстанция" и побежала домой. Наш дом был крайним, и тетки пошли к нам. Я за ними. Чего-то морщась и ворча, они засыпали каким-то резко пахнущим порошком уборную, не нашли никого в доме и пошли дальше. Мы с Серегой и Рыжим от них не отставали. Женщины заходили во все дома, чего-то писали в тетрадку и неодобрительно поглядывали на нас. Тут к нам присоединился еще Серега, и не с пустыми руками. Ему отец с утра разрубил прошлогодний турнепс на четыре части, и Серега щедро с нами поделился. Тетки, узрев нас чумазых, с аппетитом грызущих турнепс, слегка споткнулись и ... -И чего мы здесь ? Зачем ? -Да хрен им будет. Они от титьки на подножном корму. Просерются, и все. И женщины пошли дальше.
"Санэпидемстанция" ошибались. Вот если на поле где-то сеяли горох с овсом, то тут конечно. Обожравшихся до невозможности зеленым горохом нас "проносило", но горох сеяли редко. Все остальное привычное пузо переваривало без проблем. Лето щедро кормило нас зеленью. Молодая морковка, украдкой выдернутая из грядки, огурчик из парника, покрасневшая на грядке помидорка. В лощине у деревни росла дудка, анис, щавель, осока. Все это хрупалось сразу и с аппетитом. Потом начинал цвести клевер. Цветки клевера сами по себе лакомство, а еще на клеверном поле можно было выследить шмелей, найти их гнездо. А вот этим уже никто не делился. Дружба-дружбой, а шмелиный медок-врозь. Старик Тутубалин держал несколько ульев пчел, и всем соседям от них, конечно, доставалось. Когда старик пчел беспокоил, они злились и жалили всех, кто попадался. На старика ворчали, но сильно не обижались, потому что каждый раз пасечник потом выставлял на крыльцо большое блюдо с медовыми сотами : "-Ешьте, робёнки !". Какую-то часть меда из блюда пчелы забирали обратно, но и мы не зевали. Хватали по куску сот и удирали от злющих пчел кто куда. Но шмелиный мед был вкуснее.
Но не всегда было так. Однажды отец ездил верхом в контору и, конечно, купил водки. Приехал, распряг мерина и выпил водку из горла сразу на конюшне. То ли пчелы особо разозлились, то ли отец их обматерил, но набросились они все разом. Отец до дома не дошел и упал. Мать с соседкой затащили его домой. Он был как мертвый, вроде и не дышал. Все думали, что умрет, но он к утру задышал, открыл глаза, и, шатаясь и падая, пошел запрягать мерина. Живой-не живой, но молоко-то везти надо, а то прокиснет. Наверное накануне отец и мерина оскорбил. Заднее копыто со всей дури попало отцу в живот, и бригадир нашел его на конюшне без сознания. Мама с доярками погрузили фляги на телегу, отца туда же, и этот же мерин повез под ругань плачущей мамы двойной груз в дальнюю дорогу. Мать к вечеру вернулась, а на следующий день к обеду в больничной одежде пешком пришел отец. Сразу спросил про молоко, а потом наругал маму, что оставила его в больнице без денег и курева. Не курить он не мог. Соседка Клава однажды спросила мать, как она матюги терпит. Мать удивленно поморгала и сказала, что она "их и не слышит, он же не со зла".
Утром, вернувшись с фермы, мама сразу заглянула на печь проверить тесто в квашне. Убедившись, послала нас с сестрой за дровами. Я гордо притащил четыре полена, и сестра ... побольше. Ей то что ? Ей конечно легче. У нее руки длинные. А мать нащепала лучины и, перекрестившись, растапливала печь. Сегодня мы будем печь хлеб. Почему "мы" ? Но я ведь тоже дрова носил, да и противни обмазывать мне мать разрешила. Макаешь куриное крылышко в топленое масло и мажешь. А потом и готовый хлеб так же. Поэтому и "мы". Мельница в деревне была своя. Поэтому от свежего хлеба запах разлетался над всей деревней. А вкусный какой ! Если горбушка с молоком и зеленым луком, то пальцы себе можно было укусить нечаянно. Мать тихонько шепчет молитву и ставит противни в печь. Лицо у нее при этом как будто светится. Мы с сестрой, проникнувшись торжественностью момента, ходим тихонько и говорим шепотом. Таинство ! Куда там теперешним таинствам церковным до таинства Сотворения Хлеба.
Сегодня Серега, запыхавшись, принес невероятную новость. У бабы Сони на грядке растет желтая морковь. Желтая ! Он сам слышал, как бабы про это говорили. План был составлен мгновенно, и мы ... поползли. Мы ползли по-пластунски, не поднимая головы. Каждое движение было выверено, ни один камушек не был потревожен, ни одна травинка не шелохнулась. Метров двадцать от изгороди до грядки по бороздам мы ползли не меньше часа. Цель достигнута, и мы, шепотом переговариваясь, уже нацелились на самый высокий зеленый хвостик ... - Робёнки ! Вы на том конце грядки посмотрите ! Там вроде покрупнее. Это баба Соня из открытого окошка. Как мы бежали ! Через изгородь мы перелетели легче летнего ветерка, и, опомниться не успели, как оказались за леском у края колхозного картофельного поля. Босые исколотые ноги горели, сердце выпрыгивало из груди, и паника ! Как теперь в деревню идти ? Страшно! Но голод не тетка, и уже через полчаса на краю поля трещал костерок, а мы с Серегой тщательно до последней картошинки выкапывали палкой крайний куст. Нажгли углей, разгребли костер палкой, в серединку сложили клубни, снова засыпали углями и подкинули еще сухих веток. Прошвырнулись по леску и нашли несколько грибов. Живем, с голоду не помрем. Грибы над костром на палочках поджарили, картошка тоже испеклась. Соли нет, но зато какой аппетит нагуляли !
В сумерках тихонько крадемся домой. В избе встречает сестра ... - Коль ! Тут баба Соня (сердце замерло) две морковины желтых принесла. Угоститься. Я одну уже съела. А морковь оказалась совсем не вкусная. По сравнению с красной. Вот же ж