Блёклое августовское небо (выгорело и при прохладном, дождливом лете) просвечивает сквозь перистые облака. Под ними, лениво поворачиваясь, плывут причудливые кучевые. Самые нижние - грязновато-серого оттенка - быть непогоде. Нравилось такое лето - любила дождь: навевал необъяснимую грусть и хотелось плакать. Не плакала.
В открытые окна ветер приносил запах полыни: её видимо-невидимо росло на лугу за домом. Разнотравья-разноцветья хватало, но полынный перебивал все. Горькая трава. Горькая, как иная жизнь человеческая. Чего нам не хватает? Куда и от кого бежим? Кого стараемся догнать и перегнать? Эти мысли всё чаще стали приходить к ней, когда, оставшись в одиночестве, ходила из угла в угол, не находя себе места, не зная, чем себя занять.
Чудо двадцать первого века - интернет. Включила компьютер и уже не одна. На "Одноклассниках" общение в полном разгаре. Сокурсница зазвала в какую-то игру. Забавно - пишут совсем незнакомые люди, вопросы различны - от семейного положения до вирта. Последних блокировала - не нравилась фривольность общения. Ёкнуло сердце - неужели это он? Не может быть - не он, конечно. Мало ли похожих людей, одинаковых имён. Этот живёт в Германии, тот жил в Казахстане. Пишет грамотно, значит, не с рождения там. Он или, всё-таки, нет? Фотографии. Одна-вторая-третья... Армейская. Он. Это всё-таки он. Сколько воды утекло с тех пор. Не узнал. Что он там пишет? Как все - ничего особенного.
***
После смерти матери оставалось доучиться месяц, и она закончит десятилетку, уедет в областной город в какой-нибудь техникум, где общежитие дают, а там стипендия, да подработку найдёт и проживёт как-нибудь.
Хлопоча по дому, всё чаще замечала сальный взгляд отчима - не нравился этот взгляд, ох, как не нравился, но всё пока обходилось. Со временем тот стал всё чаще поругивать младшую Ольку - родную дочь, а Симу всё похваливать, да подарочками какими-никакими баловать: то баночку "ледяшек", то отрез ситчика прикупит с получки.
- Сшей вот себе платьишко что ли, а то ходишь, как оборванка - что люди-то скажут?
А по осени и вовсе расстарался: запряг лошадь в телегу, позвав с собой Симу, повёз в сельпо в соседнюю деревню.
- Магазин там поболе, глядишь и приоденем тебя на зиму. А то, вишь, уж девка на выданье, а всё в обдергайках ходишь.
В сельпо аттракцион неслыханной щедрости - купил Симе пальто зимнее, полушалок весь в лазоревых цветках, кожаные сапожки на меху, кофту импортную - каким-то дивным узором вывязанную, юбку серую.
- Вроде, как великовата малёхо - ну, ничё - ушьёшь.
Продавщица - толстая баба в серовато-белом халате, из-под колпака клоунской паклей рыжие волосы, всклоченные химической завивкой, лениво ходила за прилавком, выкладывая товар за товаром. Отчим, придирчиво осматривая швы, прикидывал на Симу "шмотку", откладывал в сторону то, что приглянулось, что нет - небрежно бросал в другую.
Две деревенские старухи (одна сухопарая, с длиннющим, крючковатым носом на продолговатом лице, тонкими ехидными губами, колючим взглядом из-под седых бровей, в жёлтой кофте, чёрной юбке, с платком, повязанным под самое горло, и другая - пышнотелая, расплывшаяся, в грязноватом фартуке поверх платья из тёмно-синего ситца в мелкий цветочек, выцветшие голубые глаза в заплывших веках) смотрели с любопытством на разыгравшуюся у прилавка сцену, иногда перекидывались шепотком-другим. Им было удивительно: обычно купит кто одну вещицу и то дивно, а уж если цена чуть больше двадцатки выходила - то и вовсе - дорого. Вот и стояли, чтобы потом ещё долго обсуждать увиденное. После, выйдя на крыльцо магазина, осмотрели повозку, посудачили о том - о сём, и не спеша двинулись в разные стороны - каждая по своим неотложным делам.
Покупки сделаны. Торжественно усевшись на телегу - горд сам собой: поразил сельчанок размахом купленного, отчим хлестанул вожжами лошадь.
- Ннннооо... Пошла, зараза! - Та затрусила по пыльной деревенской улице. Собаки, что не на привязи, бежали следом, лаем провожая незваных гостей. Обозлившись, отчим взмахом кнута заставил завертеться одну волчком, и та, взвизгивая от нестерпимой боли, надолго осталась лежать на обочине дороги.
***
Вечером после дойки процедила молоко, часть пропустила через сепаратор на сливки, часть спустила в погреб, обратом напоила подросшего за лето бычка, подложила в кормушку сена, в деревянное корытце, не жалеючи, сыпанула комбикорма - животину в стадо не выгоняли, растили на мясо. В соседнем стойле тяжело вздохнула корова и принялась пережёвывать свою вечную жвачку.
После приготовила немудрёный ужин - на чугунной сковородке пожарила на свином сале картошку, поставила молоко в старой глиняной крынке, нарезала хлеба, в чашку свежих огурчиков-помидорок. Арся (так звали отчима) достал из кармана фуфайки бутылку водки.
- Во, и закусь уж на столе. Вона щас и оммоем обновки, чтобы доля носились.
Хотела разложить, по-городскому, картошку по тарелкам, да отчим одёрнул:
- Антилигенца, не надоть в чашки-то, со сковородки в сто раз вкусня будет. Да и посуды тебе помене мыть.
Ужинали вдвоём. Арся приказал достать рюмку.
- Пора и тебе, Симка, попробовать чё за "водицу" мы пьём.
Схохотнув, впился взглядом. Смотрел так, как будто впервые увидал свою падчерицу.
- На мать всё боле становишься похожа. Красивая из тебя баба выйдет. Рюмку-то подставляй давай.
- Да, не хочу я, Арсентий Иванович!
- Какой я тебе Иванович? Ишь-чё как навеличивать-то начала. Арсентий я тебе, можа и Арсей звать - не обижусь. Не супротив буду. Так и зови. Понятно объяснил?
- Понятно.
Не стала спорить - достала рюмку. Отчим разлил водку - сначала полный стакан себе, после до краёв рюмку падчерице.
- Ну, чё, Сима, давай выпьем за обновки-то, что-ить доля носились.
Брякнул краем стакана о рюмку и, как воду, выглотал водку, занюхав куском хлеба, принялся за закуску.
- Эх, хорошо пошла - к добру видать. А ты чё смотришь на её да греешь? Пей давай. Выдохни сперва и пей.
Насмелившись, опрокинула в себя рюмку. Горло обожгло, как кипятком, закашлялась до слёз.
- Сима, ну ты чё, Сима? На-ко вот, запей молоком - враз полегчает.
У молока странный вкус, наверное, после водки этой проклятущей. Не будет она больше пить - не заставит.
- Ну, а щас и поесть можа. Вона смотри чё наготовила - золоты ручки у тебя, как у мамки твоей. У той тоже ничегошеньки из рук не выпадало. А Ольша невесть в кого така уродилась. А ты ешь давай, ешь.
Послевкусия водки не осталось, и Сима поняла - голодна, с утра ничего не ела. Напал жор - ела быстро и жадно.
- А чё, может, ещё рюмашку хлопнешь?
Сам под разговор вторым стаканом прикончил бутылку. Вторая водворена на стол. Не спрашивая, налил рюмку Симе.
- Давай, девка, за жизнь твою хорошую, что зачалась с сёдняшнего дня. Да ты, выпей-выпей - неча хромать на одну ногу. Уважь меня - большо дело ноне провернул - вона скока всего тебе понакупил, носи да радуйся. Теперича хоть замуж тебя выдавай. Вот кончишь десятилетку и айда в его, замуж-от, значится. (Не его стараниями деньги были нажиты - Симина мать отлаживала ей на учёбу, да про то Арся не сказал - пусть благодарна ему одному будет.)
Водрузив ногу на ногу, дымил самокруткой из домашнего самосада, разглагольствовал. Взглядом ощупывая девушку - взрослая девка уже, пора бабой стать - поменять так сказать ранг. Неожиданно схохотнул приходящей уже не раз мысли.
- Ты выпей, выпей давай. Не дрейфь - втора-то лучше пойдёт. Проверено не раз ужо.
И, правда, что ли выпить? - Ничего поди с двух рюмок с ней не сделается. Ведь пристанет, как репей, так и так придётся пить эту гадость. Насмелившись, проглотила жгучую жидкость. Отчим тут как тут со стаканом молока.
- На-кось, Симушка, запей молочком.
Стены кухни зашатались, закачался стол, закривился, изогнулся пол - всё поплыло, закружилось... И от такого верченья Симка едва не свалилась с табуретки.
- Эвон, девка, а ты никак захмелела. Давай доведу до постели, отдыхай не то.
И, приподняв под мышки, повёл в махонькую комнатушку, где с самого своего рождения жила Сима. Уложив на кровать, трясущимися руками - не от пьянки - от предвкушения того, что то, чего желал уже давно, сбудется сегодня. Симка лежала колода колодой на качающейся кровати и отчим казался сейчас заботливым и добрым. Не оттолкнула, когда похотливые руки мяли обнажённую грудь, оглаживали безвольное тело. Арся голышом прошагал в сени закинуть крючок - сегодня его день, и никто не должен ему помешать сотворить давно задуманное. После, навалившись, слюнявил пропахшим водкой и махрой ртом, что-то шептал о том, что давно на Симу засматривается, в бане за ней подглядывал ещё когда жена живая была. Боли не почувствовала - в молоко, услужливо подносимое отчимом, была добавлена водка.
По утру разбудили неуклюжие ласки Арси, лапающие грудь. Не дав опомниться, закрыл ладонью Симкин рот и, навалившись, снова сотворил своё грязное дело.
- Иди что ли в баню - помойся, а то, что младшая-то подумает про нас теперича.
Страх и стыд не дал Симке пойти к людям за помощью. Отчим, видя, безответность девчонки, при каждом удобном случае подминал под себя. Боясь огласки, молчала. Ненавидела и терпела похотливую тварь - в августе вступительные экзамены. Поступит, нет ли - обратно не вернётся.
***
Омск встретил пыльной листвой деревьев, плавящимся асфальтом, очередями у бочек с квасом, лотков с мороженым, криками и визгом ребятишек, купающихся в единственном в городском парке фонтане. Воздух, казалось, был настолько плотным, что через него, как через толстое стекло, искажались-плыли дома, редкие автомобили, люди, спешащие по своим, вечно неотложным, делам...
Город изнывал от жары. Выстояла очередь у автомата с газировкой: жажды стакан воды с клубничным сиропом не утолил - мгновенно вышел потом. Присев передохнуть на скамью в тенистой аллейке, рассматривала праздно гуляющих горожан, примечала во что одеты, что за причёски у женщин, какая обувь смотрится красивее - предстояло жить в этом городе и надо было стереть с себя всё то, что сразу выдавало в ней деревенщину.
В старинном здании техникума прохладно. Отдала документы и, получив направление в общежитие, через четверть часа стояла перед комендантом - моложавой светловолосой женщиной лет сорока, из-под тонких бровей - пытливый взгляд зеленоватых глаз, на лице - приветливая улыбка, губы чуть тронуты розовой перламутровой помадой, в ушах янтарные серьги-висюльки, на шее золотая цепочка с кулоном в виде сердечка, в лёгком ситцевом сарафанчике на тонюсеньких бретельках-верёвочках, белые босоножки в переплетении ремешков. Расспросив Симку откуда она, объяснив правила проживания, выдала постельное бельё, проводила до комнаты.
Девчонки-соседки, её ровесницы, весело встретили вновь прибывшую, набросились с расспросами - кто она и откуда, на какое отделение хочет поступать, кто из родных остался в деревне (на этот вопрос ответила коротко - никого). После все дружненько сходили в душевую, попили чай с домашними припасами. Вечером, когда солнце скатилось за высотные здания, пошли прогуляться по набережной Иртыша, пообещав комендантше не припоздниться и ровно в девять быть на месте.
Беззаботно смеясь, девчата отвечали на приставания встречных парней шуточками-прибауточками, а Сима молча наблюдала за всем происходящим. Не стало в ней девчоночьей лёгкости общения, грязное отчимовское дело перевернуло, надломило, враз сделав взрослой женщиной, как будто перенёсшей на своём веку не одно горе. И она точно знала, что стала "не такой" не внешне - надлом был в душе.
- А что, девушка, может, вечером на танцы сходим?
Кто-то из парней, ловко пристроившись сбоку, заглядывал в Симино лицо. Отстранилась. Обожгла взглядом. Не отставал. Шёл рядом и о чём-то говорил без умолку. Подружки смеялись весело и беззаботно. И на вопрос, что за царевна Несмеяна с ними, назвали её просто - скромницей.
По гранитным ступеням спустились к реке. Вода тихо плескалась о берег. Симка будет приходить потом сюда почти каждый день, отдавать тягучую душевную боль, и в замен получать нежность прикосновений набегающих на берег волн Иртыша, несущего свои воды в дальние далёка.
Консультации-экзамены пролетели быстро. Из соседок двое, провалившись при написании сочинения, уехали домой. Сима осталась с Ниной, девочкой из глухой деревушки, затерявшейся в глухой сибирской тайге за Тобольском. Казалось, они сроднились за это время. Было о чём и поговорить, когда готовили немудрёную еду, и просто помолчать. Вскоре Нина, сдав последний экзамен, уехала до начала учебного года к себе, а Сима, вручив коробочку конфет комендантше общежития, договорилась остаться жить в комнате.
- Ехать тебе поди некуда? Работу хочешь искать?
- Да. Мне и ехать некуда, и надеяться, кроме как на саму себя, не на кого.
- А давай-ка я устрою тебя техничкой в общежитие? Работа не тяжёлая - помыть три коридора, туалеты, душевые, пыль с подоконников стереть. Мыть можешь хоть рано утром, хоть поздним вечером - главное, чтоб чисто было. Зарплата небольшая, да одной-то хватит. А я тебе отдельную комнату выхлопочу.
- Ой, тёть Люба, спасибо Вам огромное-преогромное!
- Да не за что. Вижу - девка ты хорошая, серьёзная не по годам, так что всё наладится у тебя, а я чем смогу - помогу.
Вечером Сима мыла общежитские коридоры, а на утро переехала в отдельную уютную комнатку на втором этаже. Протёрла кровать, небольшой стол, стул, полки для книг и посуды. Комендантша принесла новую электрическую плитку - не на общей кухне готовить, радио, вазу для цветов - будут кавалеры, будут и цветы, дня через два стоял и маленький холодильник - есть куда продукты прибрать.
- Может, и телевизор со временем купишь. В уюте надо жить. Славная ты, Сима, славная.
Вечерами заходила попить чайку, поговорить о том, о сём. Сдружились, не смотря на огромную (по Симиным меркам) разницу в возрасте. Тётя Люба потихоньку помогла обустроить комнатку - принесла из дома небольшой домотканый коврик на пол, скатёрку, плотные шторы на окно - второй этаж, но напротив многоэтажки, а девка, как на экране, ни раздеться - ни одеться. С первой получки Симка начала обживаться: купила дешёвенький тюль, пару кастрюлек, сковородку, чайник со свистком, заварник, сервизы - столовый да чайный (хотелось жить по-городскому), и на "новоселье" - торт "Пражский", бутылку импортного шампанского (гулять, так гулять), яблок да винограда. И вечерком вместе с комендантшей отпраздновала и новоселье, и первую зарплату. В общежитии тихо: до занятий в техникуме оставалась неделя, и шумная студенческая братия ещё не сновала взад-вперёд по этажам.
- Ты, Сима, какая-то зажатая. Что за горе у тебя приключилось - словно вдавило тебя в землю?
- Мама рано ушла, жить пришлось с отчимом, а это не сахар.
- Я тоже рано осиротела - мать умерла в тридцатом при родах, а отец погиб под Берлином. С первого дня пошёл добровольцем. Ни царапины за всю войну - миловал его Бог. Хорошие деньги отправлял нам с бабушкой, посылки иногда приходили - с оказией какой отправит, почтой ли. Дивились мы на заграничные шмотки - сами-то ничего ведь толком не видали, ситчик да сатин, что потеплее так бабуля вязала - и свитера мне, и чулки-носки, рукавицы да шапки. Как-то в посылке платьице розовое пришло, лёгкое такое, всё в кружевах и у горла, и по подолу - загляденье да и только. Одела я его да на улицу. Беженка из Ленинграда, что рядом у соседей жила, остановила да объяснила, что на мне не платье вовсе, а комбинашка надета. Она певицей в Мариинке (театр такой) в опере пела. Я от стыда чуть сквозь землю не провалилась тогда.
Мы ждали отца с победой, да похоронку получили в конце мая. Бабушка тогда почернела от горя. Даже будто высохла. Всё фотографии его, да письма перебирала: читать не умела - меня просила. Я читаю, а она тихонечко всхлипывает. Ненадолго сына пережила - через год скончалась. Сидела у окна, скатерть вязала - всё приданое для меня готовила. Только и успела сказать - "что-то похлопело мне, Любша" и всё. Ох, и покричала же я тогда, поголосила, да не вернёшь оттуда. Вот и пришлось всё самой - и хоронить, и помины делать. Всё смогла. Школу-то заканчивать тогда не пришлось - пошла рабочей в столярку, через год в вечернюю поступила - без образования-то никуда нынче.
После продала дом - хорошо за него взяла по тем временам, да вот сюда и приехала. Так же, как и ты, в техникум поступила, а вечерами подрабатывала дворником. Поначалу стыдно было метлой-то махать, а потом ничего, привыкла. Так и с будущим своим мужем познакомились. Зима в тот год снежная была, я и утром раненько, и после учёбы снег лопатила. Он всё мимо бегал на свои занятия - в институте учился. И как меня тогда в фуфайчёшке разглядел - не понимаю, но однажды вечером подошёл и лопату из рук забрал, а потом всю зимушку снег и кидал. По весне, на майские, свадьбу сыграли. Родители его поначалу-то против были - всё, видишь ли, не так делаю да не эдак, а потом - ничего и с ними всё сладилось. Мудрые люди - решили, что раз сыну я нужна, то и они должны меня принять. Так и жили. Ладно после доскажу, что да как было - может, тебе что и пригодится из моего-то жизненного опыта. Пойду я, Сима, до дома. Спасибо за доброту твою.
- Тёть Люба, да Вы что?! Это я благодарна за всё, что Вы для меня сделали.
- Ладно, пойду я. Оставайся с добром.
Приобняла у двери. И посмотрела так, как в последний раз. Тревога заползла в сердце - и предчувствие горя стало ощутимым. Не случилось бы чего... Накинув плащ, вышла следом - проводить надо тёть Любу - город всё-таки, мало ли что. Догнала уже на повороте, сказав, что хлеба да молока надо купить в ночном магазинчике. Шли тихо переговариваясь. Августовская ночь прохладная. От реки тянет свежестью. Постояли на мосту - Иртыш тихо плескался в берегах.
- Сима, а я ведь билеты купила на Эдиту Пьеху. Пойдёшь?
- Конечно! Ой, спасибо Вам!
- Послезавтра концерт, так что принарядиться не забудь.
- Не забуду, конечно. Тёть Люба, как мне повезло с Вами встретиться и сдружиться. Никогда, слышите, никогда не забуду Вашего отношения ко мне. Всегда-всегда приду на помощь.
- Да, ладно, что уж там... Люди мы.
***
Общежитская жизнь шумная - суета да и только, как в муравейнике. Симка к семи утра и по коридорам шваброй пройдётся, и все дела свои справит - сказывалась деревенская привычка рано вставать. Комендантша была довольна - порядок, чистота. Как-то воскресным утром, раненько застала Симку плачущей, а вот от чего та слёзы льёт так и не добилась, как ни пытала.
- Тёть Люб, потом, я потом Вам всё расскажу, а сейчас пока не могу - не обижайтесь.
- Да какая уж тут обида. Только вот вижу - грызёт тебя что-то, а мне невдомёк, чем помочь-то тебе. Я что сегодня в такую-то рань - утирай-как свои слёзы, пойди умойся, да пройдёмся-ка по магазинам, может, чего и присмотрим для тебя.
- Да, не на что мне "присматривать" - поиздержалась я.
- А за деньги не беспокойся - я одолжу тебе. Потом по-маленьку с получек и отдашь.
Что молоденькой девчонке долго собирать? Накинула платьишко, пробежалась расчёской по волосам, забрала их в "конский хвост", слюной разбавив тушь в картонной коробочке мазнула раз-другой ресницы - вот и все "сборы".
Солнце ласкало последним, остатним теплом, не успев к началу дня просушить мокрый, после поливальных машин, асфальт. Стайка пташек, взлетев прямо из-под ног, рассевшись на проводах нотами на нотном стане, звонко перекликались - наверное, обсуждали какую-то новость. Со скамейки лениво взглядывал на проходящих большой рыжий кот - спешат все куда-то, и чего спешат?
Тёть Люба, приведя Симку в универмаг, сразу пошла к отделу, где продавались радиолы, телевизоры.
- Уважаемый, покажи-ка нам вон тот телевизор.
- Вам показать "Рекорд"?
- Да, вот тот, что за двести.
Продавец выставил телевизор на прилавок, подключил антенну с двумя усиками, включил в розетку. Посмотрев одну программу, переключил на вторую.
- Изображение чёткое. Проблем с ним не будет - надёжный агрегат. "Рекорды" быстро разбирают, не успеваем завозить.
- Будем брать.
- Антенну тоже?
- Глупость спрашиваешь - конечно же, и антенну тоже возьмём. Он на ножках?
- На ногах. Как же он без ног-то у Вас работать будет. Коль не по нраву придётесь - легче убежать будет. И деньги в кассу - у нас всё как в Сбербанке.
Не очень весело шутил продавец. Тётя Люба, отправив Симу оплачивать покупку, вышла на улицу договориться с водителем легковушки добросить их до места. Тот и телевизор помог загрузить на заднее сиденье, и на второй этаж в общежитие занёс. За всё - рубль.
- Тётя Люба, это мне?!
- Тебе-тебе, голубушка. Всё повеселее будет жизнь-то. А отдавать будешь по десятке. Сможешь поди?
- Смогу. Но как это так? Непривычная я к такому.
- Привыкай. Мир-то ведь не без добрых людей. Не все в нём с чёрными помыслами живут. Хороших-то людей побольше будет небось.
А взгляд пытливый - в самую душу. Рассказать - не рассказать? Нет, не время. После как-нибудь. После...
***
В середине сентября общежитие "обжилось" - приехавшие "старшаки" приняли в свою дружную семью первокурсников, поставили их в "колею". На каждом этаже - свой "надзиратель", в каждой комнате - ответственный за порядок. Комендантша не зверствовала - хоть и положено было всем до одиннадцати быть на местах, но припозднившихся не ругала - дело молодое, всякое бывает. Так и текла жизнь в стенах техникумовского общежития.
Учёба давалась легко - со школы знания не забыты, да и преподаватели давали темы понятно, заостряя больше внимания на основном, а "не толкли воду в ступе". Взяв за правило делать уборку по утрам, вечерами Симка успевала приготовиться к занятиям, под очередной телевизионный фильм повязать носки, варежки, шарфы, шапки - покупала в универмаге нитки, пряжу из овечьей шерсти на рынке у бабулек, и им же приносила на продажу свои "повязушки".
Комендантша частенько заглядывала на чай к своей подопечной, сидели подолгу - темы для разговоров неиссякаемы. Выпроводила, застав в Симкиной комнате рассевшихся на кровати девчат - пришли посмотреть передачу.
- Не приваживай - иначе надоедят, а чтоб не было одиноко - присмотрись и заведи себе подружку, чтобы, когда в кино, на концерт ли сходить, когда просто прогуляться по городу всё не одной. Вон хоть Нину Соловьёву - девчонка деревенская, скромница. Да и знакома уже тебе - видела я вас вместе. Не видно её, не слышно - в сторонке от всех держится. Подружись с ней.
- Хорошо, тёть Люба, я присмотрюсь.
- Вот и ладненько. А чтоб побыстрее вышло, я вас в выходной к себе позову - найду какое-нибудь заделье.
***
Симка любила осень. Буйство красок - зелень, золото вперемешку с багрянцем. Паутина тонкими шёлковыми нитями пронизывает воздух. Дымок сгорающей листвы. По вечерам в небесной выси прощальные крики перелётных птиц. От воды свежесть. Плеск волн. И как будто строки совсем из другой песни - звон последнего трамвая. Одна. Она совсем сейчас одна. Вроде, всё хорошо и с учёбой, и с работой, и повезло встретить тёть Любу. Понимала, не каждому эта женщина станет помогать. Почему выбрала в подопечные Симку? - Кто её знает. Спасибо - без неё туго бы пришлось приживаться в городе. Всё ещё здесь не своя - и с одеждой не так, и с разговором. Ну, ничего - обтешется. С каждым днём прошлое отдалялось всё дальше и дальше.
Младшая сводная сестра не ответила на письмо. Отчим же написал, что на ноябрьские привезёт какой-никакой домашней еды. Содрогнувшись от мысли о предстоящей встрече, отписала - приезжать не надо - всё у неё есть. Видеть его не хотела - был омерзителен, как ядовитая змея.
По утру в дверь комнаты кто-то то ли постучал, то ли поскрёбся.
- Заходи. Чай будем пить.
- Я пила уже.
- Ничего. Ещё раз попьём. Не смогу же я тут одна завтракать.
Разложила по тарелкам жареную картошку, налила чай, нарезала чёрного хлеба, достала мятных пряников, сахар. Нина, стараясь не спешить, всё-таки быстрее Симки расправилась с едой, обтерев рот ладошкой, принялась за чай. Хозяйка комнаты внимательно рассматривала гостью. Худющая да чернющая, как грач по весне. Платье неумело подшито - никогда, видно, руки не прикладывала к такому делу. Туфлёшки обшарпаны, стоптаны. Вот какую подружку присоветовала тёть Люба. Ну, что ж - встречаем не по одёжке: не это важно, другое. Подружиться надо. Помыв посуду, отправились в гости.
Комендантша жила на окраине Омска. Трамвай затормозил на остановке "Ремесленная". Улиц с таким названием было несколько - им была нужна под номером восемь. Дом в глубине двора. Кудахчут курицы. Мужской голос что-то нервно выговаривает женщине, а та тихо отвечает ему. На стук в ворота высунулась взлохмаченная головёнка мальца лет шести-семи.
- Вы к кому? К маме или дяде?
- К тёте Любе.
- Заходьте тогда.
И, подтянув штанишки, поскакал к дому.
Двор в цветах - на дорожку выползли плети настурций, за ними в ряд разноцветье гладиолусов, дальше георгины. В ситцевом халате - на жёлтом чёрный горох - вышла комендантша. Волосы забраны под цветастую косынку.
- Девчата, идите в беседку. Сейчас чай будем пить. Санёк, неси-ка сюда чашки. Да не все - по одной носи, а то побьёшь ещё и порежешься. И руки сначала вымой, а то, как у негра, чернёхонькие.
Из сарайчика вышел высокого роста худощавый мужчина. В руках тарелка с яйцами.
- Говорил тебе, что пёструю надо заколоть - сколько яиц поклевала опять. Ущерб от неё да и только. А так бы глядишь и лапшичку сварила. Хочется мне, Любаша, домашней лапшички-то.
- Ну, коли - сварю я тебе лапшичку, Миша. Разожги-ка самовар, шишки возле него в ведёрке. Или мне самой?
Комендантшу не узнать - сколько уступчивости, нежности в голосе. Удивительное дело - вроде, и не она вовсе.
Беседка, увитая хмелем, розово-салатные шишки на тёмной зелени листвы, как ёлочные игрушки. Стол покрыт старенькой клеёнкой, на скамейках домотканые половички. Усевшись, наблюдали, как Санёк с серьёзным видом носил чашки с блюдцами, расставлял их на столе. На предложение помочь, строго ответил: - Я сам.
Потянуло дымком - самовар на середине стола, вокруг него - сахар, варенье, печенье, пряники и баранки, в вазе букет фарфорово-белоснежных садовых колокольчиков. Видать, хорошая хозяйка здесь живёт. А вот кто этот Михаил?
День пролетел незаметно. Дел было немного - девчата собрали с грядок последние помидоры, да помогли спустить в погреб картошку. Разве ж это работа для выросших в деревне?! Вечером, с нагруженными всякой всячиной тряпичными сумками, возвращались в общежитие. Договорились, что всё принесённое будет в Симиной комнатке, и Нина будет к ней ходить на ужин. Не от жадности так решили - просто лишнего не было.
После Сима часто стала бывать в гостях у тёть Любы. Санька каждый выходной с утра выжидал за оградой: с пустыми руками не приходила - то шоколадку принесёт, то книжку или игрушку какую. Хозяйка выговаривала за подарки - дескать у мальца всё и так есть, а девчонке ещё самой много чего надо. Часто, сиживая за столом и выпив для "кровехождения" стакан-другой домашнего вина, дядя Миша заводил разговор о жизни. Недоумевал, чего это нынче народу не хватает?
- Крыша над головой, работа, обуть-одеть есть что, еда - какую только хочешь, не то что...
И замолкал. После уж Симке тёть Люба про судьбу его страшную рассказала. И многое стало понятно.
- Михаил-от после плена того германского совсем другим стал: смолоду-то, что повеселится, что за девкой какой приударить, аль кулаки почесать - не чуждо ему было, а тут, вовсе, как и не он вроде - бывало уставится в одну точку, да так и замрёт, ровно и не живой вовсе. И молчит-молчит. Тогда уж ни с каким делом, ни с вопросами его не беспокою.
- Кем он Вам приходится, тёть Люба?
- Брат он мне, родной брат, Симушка. А Санька - мальчонка без роду, без племени, выходит. Отказник он - в роддоме мать его оставила. Я сынишку своего потеряла - роды тяжёлыми были. Двадцать с лишним лет назад это было. А потом не довелось ребёночка зачать - по-женски что-то у меня не так. Знакомая акушерка и помогла оформить мальчонку. Боялась я - ответственность-то не маленькая - вырастить да воспитать. Да решилась вот. Матери его при родах и семнадцати не было, начальника какого-то дочь. Позора не захотели вот и оставили. В документах я ему мать. Никому об этом не говорила. Тебе вот доверилась.
- Я никому, никогда, тёть Люба.
- Знаю. Иначе бы не сказала.
***
Симка в очередной раз, наведавшись в гости, застала хозяина дома за послеобеденным стаканчиком домашнего вина.
- Проходи, посиди со мной, поговори, поспрашивай. Любша с Санькой в магазин пошли - пообтрепался малец совсем, да и подрос - надо одёжку справить.
- Дядя Миша, а где тёти Любин муж?
- Погиб. Когда приезжаешь, видишь возле остановки цветы положены? Так его там и нашли. Избит был до неузнаваемости - живого места на нём не было. Кто и за что? - Не знаем. Не нашли убивцев. Давненько это было, лет десять назад. Любила его. После ни на одного мужика не взглянула, хоть к ней не раз подкатывались. Верная она. Саньку усыновила уж после. Своего Бог не дал - мёртвого родила. Акушерка, что тогда роды принимала, ей с Санькой-то и подмогла, поговорила с врачихой - он в отказниках был, как и что сделали мне то неведомо, но принесла его в дом недельного. Я с ним сидел, пока она на работе. Шустрый малец вырос, умный. Вот мать-то его уж поди не раз пожалела, что кинула сынка.
- Да. Тяжело вам пришлось.
- Что ты?! Разве это тяжесть? Здоровья бы хватило вырастить - война его у меня под чистую выгребла.
- Воевали? А в каких войсках?
- Да, можно сказать, что и не воевал вовсе. Восемнадцати не было - пришёл в военкомат на фронт проситься. Боялся, что война без меня закончится. Подрисовал в метриках год. В пехоту попал. Пока везли - дважды немецкие самолёты налетали, бомбили. Тогда страх почувствовал, когда из развороченного вагона ребят вытаскивали - тёплые ещё, кровь хлещет. Сами не хоронили - слаживали тела на насыпи. На передовой окопались, к винтовкам - по полсотне патронов: воюй, как знаешь. Артподготовка. На земле ад: земля, люди вперемешку. Атака. Немец прёт. Расстреляли мы свой боевой запас быстро. От безысходности, скорее всего, кто-то, выскочив из окопа, заорал: "Братцы, айда в рукопашную!" Нам, видать, только этого и надо было. Винтовками фрицев, как дубинками молотим, только звон стоит. Те про стрельбу забыли, автоматами нас бьют, орут что-то по-своему - матерятся видно, а потом побёгли. Мы вдогонку - в раж вошли. Вот тут-то нас в кольцо и взяли - с пустыми-то винтовками много не навоюешь. Согнали в колонну и по нашей родной земле погнали на запад. Стыдно было не только за себя, а за нас за всех, что шли тогда под дулами автоматов - конвоиров было с десяток всего, а мы плелись как обречённые, хотя, кажись, развернуться всем да навалиться и разорвём голыми руками так, что и оторонков не останется. Но мы шли...
Была среди нас связистка - девчонка совсем, две косички из-под пилотки. Мы её в серёдку поставили, чтобы не увидали конвойные. Рыжий фриц, закурлыкав что-то по-своему, врезался в строй, наотмашь ударив солдата, попытавшегося прикрыть девчушку, выдернул свой трофей, и тут же на обочине дороги ссильничал. Кричала-то она как - дико кричала. Остальные немцы обступили, наблюдали за всем, подбадривали видно, потом над нашими головами очередями из автоматов да команду, чтобы мы на землю упали. Смотрим - тоже штаны стягивают. Лежим - стыдоба за себя: нашу девчонку фрицы сильничают, а мы, здоровые мужики, в пыли валяемся. Тут сержантик молоденький, что рядом со мной, вскочил да как закричит:
- За Родину! За Сталина! Уррра!
И мы все разом вскочили, на немчуру кинулись, руками рвали, после топтались на них так, что самим после взглянуть было страшно, нет, не всем, конечно, тем, что духом послабее вышли. Подняли девчушку и в лес, по очереди её несли. Долго бежали. Передохнём и опять бегом, а куда бежим - не сообразим, только бы подале от дороги. За полночь решили привал устроить. Как положено, выставили часовых. Вроде, все сразу и заснули, а мне не спится - то птица какая в ночи встрепенётся, то ветер листвой зашуршит. Не по себе. Но и меня сон сморил. Очнулся от выстрелов - проспали наши часовые. Успел девчушку валежником укрыть. Наказав молчать, сказал, чтоб лежала до вечера, а ночами пробиралась к нашим. Одежду можно было в деревне какой попросить - риск, конечно, смотря ведь на кого нарвёшься, но выхода другого не было. Не знаю, что потом с ней сталось - дошла ли до наших, нет ли. Глазищи её чёрные до сих пор помню - так и глядят они на меня, так и жгут. Бросили мы девчонку, но лучше под хворостом день отлежать и по-тихому к нашим двигаться, чем под фашистами быть. После короткой перестрелки нас согнали на поляну, приказали выйти из строя коммунистам и командирам. Тут же в несколько очередей их и положили. На запад мы шли не победителями - плелись оборванные, грязные. Фрицы приканчивали упавших. До места - поляны, огороженной колючей проволокой, добрались не все. Накормили какой-то баландой. Там мы пробыли неделю. Счастье было, когда набежали тучи, совсем по родному загрохотал гром и дождь... Нет, не дождь - ливень. Мы подставляли под струи ладони и пили, пили. Всему есть своя цена - я никогда не налью в кружку воды больше, чем выпью, не выброшу в мусор хлебные крошки.
Замер в каком-то оцепенении, и, очнувшись, выдохнул горестно-горестно:
- Эх, жизнь-то после войны какая началась - живи да радуйся каждому дню. Живи - радуйся. А мы ничего не замечаем: вроде, так и должно быть.
Перед Симкой сидел совсем не старый человек. Худой - кости, обтянутые кожей. Ввалившиеся глаза. На руке татуировка - аккуратненькие циферки - немецкий "Орднунг" во всём, а в концлагерях тем более - учёт прихода-расхода.
- А потом? Что было потом, дядя Миша?
- Потом что, говоришь? Перегнали к железке, а там в скотских вагонах в Германию. Многие не доехали - поумирали. В концлагере нас "выбраковали" - тех, что послабее отправили "мыться в баню", потом уж мы узнали, что их в печи сожгли. Страшное это дело видеть чёрный дым, что валил из труб. В лагере был недолго - меня взял на работу в своё хозяйство бюргер. Что значило работать там? - Спал в хлеву вместе со скотиной, и ел то, что свиньям давал. Да. Иначе бы не выжить. Вот так, девонька. Война - не мать родна.
- Да. Она и по нашей семье прошлась - два дяди, братья матери, пропали без вести зимой сорок второго. А дальше? Что было дальше?
- Что дальше говоришь? Как наши-то близко подошли, то хозяин мой шибко задёргался: скота полон двор, колоть - только мясо испортишь, перегонять уже не успевал. Гитлер, видишь ли, под страхом смерти приказал сопротивляться до победного конца. Заставил он меня отмыться, сам подстриг, сам побрил, вшей вывел, одежду свою дал - носи, мол, и лихом не поминай. Я в его рубахе да штанах, ровно пугало огородное - как на палке всё висело. За столом вместе с ними стал есть - брезговали, конечно, ещё как брезговали-то - "руссишь швайн" всё-таки. Не отъелся я за неделю-то. Наши как пришли, так упал я им в ноги. Братцы, говорю, братцы вы мои родные, спаси вас Господь, что вызволили меня от ворога, а сам реву, вот, как белуга, реву. Порасспросили, что да как, а я им и про хлев, и про свиней, и про корыто, из которого ел. Ну, они в "благодарность" за меня животин тех у него ликвидировали, самого к хлеву поставили, да из автомата очередью над головой, крошки кирпичные посыпались, немчура-то замертво и упал. Подняли, а у него штаны-то мокрёхоньки - медвежья болезнь, вишь, приключилась. После к корыту - жри, мол, своё пойло
- И, что? Ел?
- Ещё как! Жизнь дороже. Я ему только и сказал - ессен, дойче швайн, ессен. Вот так-то, Сима. Вот так-то...
Тяжело встал из-за стола. Пиджак, что в аккурат по плечам, болтался на нём, как на вешалке: не поправился с тех пор.
***
На ноябрьские, вернувшуюся с демонстрации, Симу ждал неприятный сюрприз - на "пропуске" сидел гость. Прилюдно ничего не сказала. Провела в свою комнату.
- Кучеряво, смотрю, жить зачала. Я вот до сей поры говорящий ящик не приобрёл, а ты, смотри-ка, купила.
- Мир не без добрых людей. Помогли, вот и взяла.
- Милок, поди, подарил? Обзавелась уже? Не успела из дому уехать, а уж подолом замела? Смотри, ужо, у меня. Мигом в колею водворю.
И, скинув полушубок на кровать, суетливо завыставлял деревенские гостинцы.
- Покормишь, али как? Нету, поди кось, ничего? Ишь выхудала как. Это не у батьки харчеваться. Села на свои щётки - щас знашь по чём фунт лиха. Ну, ни чё - ни чё, я подмогну. Глядишь, на старости стакан воды подашь. Запомнишь, поди, доброту-то мою, али нет?
- Накормить - накормлю. Садись за стол.
Разогрела суп, вскипятила чайник, отодвинув привезённое отчимом, накрыла стол своим. Тот, как всегда, не ополоснув рук, зазаглатывал, как будто вот-вот у него выхватят кусок хлеба, немудрёную еду.
Насытившись, откинувшись на стул, смотрел, как падчерица убирает со стола, как моет посуду. Взгляд тот же - раздевающий до нага, осязаемо ощупывающий.
- Включила бы, что ли, ящик-от. А то молчишь, бука-букой смотришь. Чё не рада мне? Или мало привёз? А я, Сима, ведь шибко скучаю по тебе. Как вспомню ноченьки те наши грешные, так хоть бегом и беги к тебе. Кое-как дождался.
И, сбросив полушубок на пол, завалился на белое покрывало.
- Иди, что ль, ко мне, Симушка.
- Помнится мне, что ты позволил мне называть тебя Арсей. Так?
- Так, так, милая ты моя.
- Я тебе не милая, а ты мне не батька. Сволочь ты первостатейная. Подымайся-ка с моей постели, забирай свои пожитки, оболакайся и вали отсюда, пока я коменданта не позвала. И, чтоб духу твоего здесь никогда не было. Не смей являться ко мне на глаза. Всё ясно тебе сказала?
- Ты, девка, никак рехнулась? Я тебе не только батька, а ещё и полюбовник твой теперича.
- Полюбовник, говоришь? А, что ты о любви-то знаешь, грязная, вонючая скотина?! Что ты про жизнь людей понимаешь? Живёшь, как сволочь, как сволочь же и сдохнешь. Собирай манатки и вали отсюда! Слышишь? - Вали говорю!
- Да я, я же тебя, паскуду такую, ославлю на всю деревню, ты на глаза нашим не посмеешь боле показаться.
- Мне плевать на твою трепотню, да и не вернусь я. Здесь останусь.
- Сука, я тебя и туточки достану. Небо с овчинку покажется - так грязью оболью - не отмоешься.
Как в руках оказалась сковородка, так никогда и не вспомнила, но через мгновение отчим лежал на полу. Бегом к тёте Любе - спасаться. Ничего не поняв из сбивчивого рассказа, комендантша прошла в Симкину комнату. На полу, матерясь и подвывая от боли, вытирая рукавом со лба кровь, сидел какой-то мужик.
- Что произошло? Кто ты?
- Я-то кто? Батька сволочуге энтой, Симке. Что произошло, говоришь? Убивство произошло. Вызывай милицию.
Вопрошающе взглянув на девчонку - как быть? Случай-то, и впрямь ведь серьёзный - вся морда в крови. Не вызвать - пожалуется, что не отреагировала.
- Слушай, мужик, может уладим как-нибудь? Может, заплатить тебе?
- Нет, вызывай, говорю, милицию. Заявление писать буду.
- Сима, ты то, что молчишь?
- Вызывайте, тёть Люба. Чего уж там...
Через час отчим с перевязанной головой, вместе со своими пожитками, за дверкой с зарешёченным стеклом в милицейском УАЗике уехал в отделение. После того, как с "преступницы" взяли объяснение - отчим из пострадавшего враз обратился в подозреваемого.
После происшедшего обе долго не могли успокоиться. Комендантша услышала то, чего бы лучше было никогда не знать. Девчонку словно прорвало - она говорила и говорила, снимала с себя тяготившее, сильно мучившее её, прошлое. Становилось легче: поделённое на двоих, горе стало, как будто, вдвое меньше. Проплакавшись, выговорившись, занялась уборкой: мыла с остервенением - выгоняла запах вонючего овчинного полушубка, махры. Наработавшись, взяла ключ от душевой и долго стояла под шуршащими струями, смывая с себя стыд обнародованного.
Верная старшая подруга настояла, чтобы Симка на попятный не пошла, не пожалела отчима, и тот за изнасилование малолетней загремел на нары на долгие восемь лет. В общежитии никто не так и не узнал из-за чего разгорелся сыр-бор, хоть видели и милицейский наряд, и мужика с головой, обмотанной окровавленным бинтом.
***
Время учёбы пролетело быстро. Комнатка в общежитии оставалась за Симкой, хоть и устроилась она на работу в райфинотдел. Работа не тяжёлая, не пыльная, с цифрами она ладила. Вскоре контролировать молодую сотрудницу перестали, а через два месяца она возглавила отдел после ушедшей на пенсию начальницы. И стала Симка - Серафимой Сергеевной. Ранним утром она всё так же мыла общежитские коридоры - из комнаты не выселяли, да и приработок кармана не тяготил. Всё так же вечерами вязала под телевизор. Иногда, пораньше освободившись, заходила попить чаёк тёть Люба. И разговоры о том, о сём, затягивались частенько допоздна.
Бывало, ходила с подружкой в театр, или на концерт. Та уже успела выскочить в замуж, и весьма удачно - парень жил вдвоём с больной матерью в трёшке. Работал на шинном заводе мастером, прилично зарабатывал. Женушке ни в чём не отказывал, и Нина, всегда одетая с иголочки, с новомодной причёской "Гаврош" выглядела горожанкой. Правда, иногда выдавало какое-нибудь словцо из прежней деревенской жизни, но всему своё время - и это тоже уйдёт. Иногда, выспросив разрешения у Нинкиного мужа ходили вдвоём на спектакли.
Драмтеатр Симе нравился. Здание конца восемнадцатого века, казалось, жило своей, отличной от других, жизнью. Тихая публика в предвкушении встречи с любимой актрисой Татьяной Ожиговой перешёптывалась в ожидании спектакля. Приглушённый свет тускнел, затихал зал, тяжёлый занавес, раздвигаясь, обнажал сцену, где, в меняющихся от акта к акту декорациях, начиналась совсем другая, отличная от настоящей, жизнь. Актриса играла пронзительно, ярко, живо - как будто то, что она играла было вечным и никогда, даже после окончания спектакля, не исчезнет, не растворится во времени. Катерина ли в "Грозе", Нина ли в "С вечера до полудня", Клеопатра ли в "Антонии и Клеопатре", Раневская в "Вишнёвом саде", Елизавета в "Царской охоте", Полинка в "Солдатской вдове" - разные судьбы, разные женщины. Сима верила увиденному, проживая жизнь каждой из героинь, как будто в каждом своём спектакле актриса обращалась лишь к ней, рассказывая, какой судьбой она живёт, что чувствует, о чём думает. Словно зазывала выйти на подмостки и пройти вместе с ней по тонкой ниточке между настоящим и выдуманным мирами.
***
Раннее утро. Спит общежитие. Солнце выползает над крышей многоэтажки. На ветках яблони, что под окном, воробьи затеяли шумную разборку. Колокольный звон вливается в открытое окно.
- Сима! Сима! Беда! Любовь Викторовна умерла!
Какая там Любовь Викторовна? При чём тут она, Сима? Какое ей дело до того, что кто-то там умер. Конечно, для кого-то это горе, но, слава Богу, не для неё.
В дверь уже стучала дежурная.
- Сима, умерла Любовь Викторовна! Её брат только что позвонил, сказал, чтоб передали тебе.
- Ты чего блажишь? Какая Любовь Викторовна? Я-то при чём? Что от меня надо?
- Как какая? Комендантша наша!
При чём тут тёть Люба и эта Любовь Викторовна? И осела - умер самый близкий человек, тёть Люба. Не звала по отчеству - родней родного она стала. Так чего ж тогда я сижу? Надо что-то делать. А что делать? Так, сначала позвонить начальству, чтобы не теряли, потом на Ремесленную к тёть Любе. Нет, уже не к ней, а к дяде Мише и Саньке. Надо помочь. Ещё одно горе, ещё одна потеря - после смерти родных самая горькая. А дальше, как во сне: звонок на работу, пробежка до трамвайной остановки, утренняя давка - люди на работу, учёбу спешат. И нет никому дела до тёть Любиной смерти.
Зарёванный Санька сидел у ворот на скамеечке. Прижала к себе - вырос-то как за три года - маленький мужичок. Хлюпает носом. Рвань какую-то на себя натянул - надо сказать, чтобы переоделся. На крылечке - дядя Миша. Приподнялся навстречу. А в сухих глазах застывшая боль - чернее-чёрного горе.
- Как же так? Как случилось-то? Ведь никогда и на здоровье не жаловалась. Да и молодая ещё - едва за сорок перевалило. Жить да жить.
- Сима-Сима, несправедливо это - я насквозь больной, а остался здесь. Мне бы туда надо, а не Любше.
Вчера, как с работы-то вернулась, поужинали, с Санькой вон уроки поучила. Спать его отправила. Да присела в карты гадать. Смотрю - не так что-то с ней. Встревожилась вроде. А потом и говорит - умру я вскоре, Мишаня. Как без меня тут управляться станете? Симу на помощь зови. Девчонка она добрая, не оставит. Да и немало для неё сделано. Так что не стесняйся - проси.
Я поругал её, чтобы чепуху не городила. А она опять за своё - пора, дескать. Карты, видишь ли, ей сказали. Пошутил ещё, что вперёд по старшинству не ей туда дорога - я старший, мне и первому уходить... Спать легли. Слышу - плачет. Да так тихо-тихо. Тоскливо мне на душе-то стало. На улицу вышел. Походил туда-сюда по ограде. Вернулся - слышу успокоилась вроде, видать заснула. Ну и я прилёг. В шестом часу меня, как будто толкнул кто: подскочил и к Любше в комнату, а она всё - тёплая ещё, но не живая. Тряс её - думал вернётся, но нет - навсегда ушла.
Все хлопоты по похоронам Сима на себя взяла. Как во сне эти дни жила - за ночь, может, на час-полтора вздремнёт и снова на ногах. Всё. Не стало ещё одного родного человека.
Черёмуха, разнося пьянящий аромат, засыпала лепестками-снежинками тропинки сквера, яблони отвьюжили хлопьями белых цветов, и сирень, сменив их в цветении, дурманя, завлекает гроздьями среди листьев-сердечек. На набережной много гуляющих - вечер тих и светел. С реки веет прохладой. На уставший город опускаются сумерки. Жёлтые глаза уличных фонарей зовут, манят к себе ночных бабочек. Их много трепещется на асфальте. Глупые, глупые создания - не понимают, что этот свет, свет маленьких солнц, губителен. А люди? Разве они дальновидны в своём стремлении искать и находить для себя нечто яркое и сияющее, не задумываясь, что не всё то золото, что блестит.
***
Выходным днём кто-то настойчиво постучался в дверь. На пороге стоял Митрофан Иванович, председатель колхоза в Симкиной деревне. Сообщил нерадостную весть: её сводная сестра Ольга, оставшаяся жить в деревушке, не вернулась из леса. Искали сначала деревенские, потом приехавшая милиция, но так и не нашли - как в воду канула. Они не были дружны. И на единственное, отправленное Симой, письмо - та не ответила. За годы, прожитые врозь, стёрлись воспоминания, расплылись, растворились лица и матери, и сестры. И про отчима Арсю - загнулся в тюрьме. Не велика беда - одной сволочью на свете меньше стало.
Накормив обедом, напоив чаем услышала последние деревенские новости, кто уехал, кто, наоборот, вернулся, и, между делом, может, и ей пора в родные края? Место главбуха свободно, дом пустой, без хозяев, а, если что - так у него новенький, из бруса выстроен, не её здешние хоромы, и зарплату положит приличную - колхоз-то миллионер, есть с чего. Пообещав подумать, проводила гостя.
- Ты, Серафима Сергеевна, не очень так долго раздумывай. Мне специалист нужен сейчас. А ты девка серьёзная - помню ещё ребёнком тебя. Вместе поработаем. Так что давай - возвертайся. Машину за пожитками твоими отправлю. А к приезду дом тебе обставим, и скотину какую захочешь - выделим.
Нищему собраться - только подпоясаться, так и Симке - не велико имущество: взяла в магазине большой фанерный ящик из-под спичек - в него весь скарб и уместился.
Отработав две недели (уговаривали остаться, но раз решила, то решила), позвонила Митрофану Ивановичу. Договорились - на завтра вышлет за ней машину. Накупив сладостей Саньке, дорогой одеколон, синюю рубашку в мелкий рубчик - дяде Мише, наведалась в гости. Встретили радостно - давненько не была. Как живут?
- Да, хорошо всё у нас. Вот соседка приходит помочь, по дому прибрать, постирать-погладить бельишко. Женщина хорошая, спокойная, не скандальная. Вот подумываем - не сойтись ли?
- А, может, и впрямь сойтись? Если она одинокая, то и сладится всё у вас поди.
- Так-то оно так, да вот что-то Саньке она не по нраву пришлась.
Мальчишка, засопев, вылез из-за стола. Глазёнки, как у загнанного зверька. Что-то не ладно у них. Что?
Пошла следом.
- Ну, чего ты, Санька? Плохо тебе?
Обхватил ручонками, заплакал так, что хоть самой в пору завыть. По вихрастой, давно не стриженой голове рукой:
- Обижают тебя здесь?
- Нет, не обижают. Мамы нет. Плохо мне без неё, тётя Сима.
- Санька, я уезжаю в деревню. Там буду жить и работать. Буду вам письма писать, а вы мне отвечайте. Ладно? А на каникулы, если захочешь, буду тебя к себе забирать. Договорились?
Вытерев ладошкой мокрые от слёз щёки, улыбнулся:
- Договорились.
Проводили до трамвайной остановки. Пока трамвай не скрылся за поворотом всё стояла у заднего стекла, смотрела на две удаляющиеся фигурки - высокую и маленькую.
***
Ранним утром Симка ехала в кабине грузовика на старое место жительства. Деревня разрослась и в длину, и в ширину. Много новых, добротных домов. Старые отремонтированы, сияют чистыми окнами, в палисадниках цветы, кусты калины, рябины, сирени. Проехали мимо родной избы - шофёр не здешний, так что и объяснять не пришлось, почему не захотела выйти. Газик подкатил к воротам обшитого деревянной вагонкой дома - окна, не по-деревенски, большие, на каждом по садинке, лапистыми листьями тюлевые шторы. Красиво. Председатель слово сдержал.
На встречу приезжим из стайки вышла женщина с подойником в руках.
- Мы ждали Вас, Серафима Сергеевна. Проходите в дом. А ты, Витёк, заноси вещи.
- Я сначала здесь осмотрюсь.
- Ну, смотрите-смотрите.
Прошла по двору - вроде, как обжитой: в стайке корова, за перегородкой - телёнок (отметила про себя - с полгода ему поди), в соседней - куры во главе с большим белым петухом, гребень набок, как шапка набекрень - хозяин. В огуречнике - грядки с мелочью, на огороде - картошка в цвету. В глубине небольшое строение - баня. Банный дух, не сравнимый ни с чем: запах дыма, берёзовых веников, чистота полка и скамьи, пола, оконца. Небольшая печка протоплена. Правда, ждали, видно, её здесь.
В доме - большая кухня, комната и спальная. Всё обставлено со вкусом. Не ожидала такого. Процедив молоко в банки, ополоснув подойник и марлю, женщина "разложила по полочкам" увиденное новой хозяйкой.
- Не удивляйтесь только - мы ведь с весны Вас ждём. Митрофан Иванович на правление пообещал вернуть Вас в колхоз. Помогал он, когда на учёбе были - деньги отправлял на техникум. Вы ведь стипендию-то, небось, поболе других получали?
- Так я училась отлично. С красным дипломом техникум закончила. Думала поэтому и стипендия больше других.
- Нет, это председатель на директора свои отправлял. На деревне поговаривают, что в своё время любил, крепко он любил женщину одну - матерью Вашей была, потому и не женился, бобылём век живёт. Ещё в прошлом году дом-от для Вас поставили, с весны всё посажено на огороде, и скотина уж неделю как в стайки определена, и обстановку завезли позавчера, я тут прибралась, шторы вон повесила, садинки принесла. Митрофан-то Иванович Вашему отчиму сначала деньги давал отправлять, да понял, что они в его карманах оседают - что ни день, всё "под мухой". Съездил в Омск, да там и порешили с директором-то техникума. Так Вы уж не подведите его - благодарны будьте.
- Не подведу.
- Ну, прощевайте покеда. Нужна буду - зовите, не стесняйтесь. Я тут рядышком, по соседству проживаю. Звать меня Катерина.
***
Хоть и чисто кругом, но Сима, разобрав вещи, разместив их по своим местам, прошлась с тряпкой по дому, стерев невидимую пыль, помыла пол. После, закинув калитку на крюк, прошла в баню. Долго нежилась в обволакивающем тепле, поддав на каменку кипятка, прошлась по телу берёзовым веничком, и, помывшись, накинув ситцевый халатик, обернув голову махровым полотенцем, отправилась в дом. После, лёжа на диване, смотрела телевизор, отдыхала. Попив на кухне чай, ещё раз обошла свои владения и, в первые за последние годы, подступило спокойствие - как будто вернулась к себе, в своё детство, свою юность...
Утро встретило свежестью, не высохшей росой, сверкающей, переливающейся на траве блеском драгоценных каменьев. На столбе у дома бесновалась кукушка - то ли от радости, что пристроила всех своих деток, то ли от горя, что не увидит их никогда. Не выдержала - бросила в бездушную птицу камешком. На заборе огуречника стрекотали сороки - видать делились сплетнями. Ну и пусть - их дело. Горбушкой, крепко посыпанной солью, угостила корову - надо, чтобы узнавала новую хозяйку. Давно не доила. Первые струйки молока звонко забили о стенки подойника - ничего, дело привычное. Подоив, выпроводила вместе с телушкой в стадо. Накормила курей, выпустила за ограду - деревня есть деревня - птица здесь всегда гуляет вольно. Позавтракав глазуньей с чёрным хлебом и чашкой кофе, подкрасилась, уложила волосы, надела лёгкое крепдешиновое, на белом фоне - крупные голубые цветы, платье, в тон им - голубоватые босоножки и пошла в правление. За дверью кабинета председатель кому-то выговаривал - временами были слышны и крепкие, вставляемые в обычную речь, слова. В ответ невнятное бормотанье. Через минут пять из дверей выскочил коренастый паренёк - видать не слабо влетело.
- А, Серафима Сергеевна! Ну, входи, входи, голубушка! Присаживайся. Как устроилась? Всё ли по нраву?
- Конечно, Митрофан Иванович! Всё мне нравится. Спасибо! В гости заходите - на чай.
- Спасибо. Зайду вечерком.
- За что Вы его?
- Кого? Оболтуса-то Сашку? За дело. Трактор в речку загнал - видишь ли помыть его прямо в воде захотел. А мойку-то я им на что организовал? Вот нынче трактор вытащит, и на ферму скотником на год - коровам хвосты крутить.
- Жёстко.
- А иначе нельзя. Обнаглеют, если чуть вожжи ослабишь. Пошли что ли с коллективом знакомиться?
В общей комнате за столами - две женщины. Одна, что похудее, экономист, другая - бухгалтер-кассир. При виде вошедших не засуетились, всё так же спокойно продолжили свои дела.
- Вот, девчата, знакомьтесь - наш новый главный бухгалтер Серафима Сергеевна Соколова. А это наши ведущие кадры - Надежда Алексеевна и Людмила Михайловна. Думаю, что делить вам нечего, подружитесь, а это для работы только плюс. Так что с началом нового рабочего дня. Зайди в отдел кадров после обеда - Татьяна Витальевна в район нынче с утра уехала. Вернётся - оформит.
Прошла к столу в простенке между двумя окнами. На столешнице - письменный прибор. В керамической вазе букет полевых ромашек с васильками. В ящиках - аккуратненькие стопочки бумаги, тетради, набор карандашей, ручки, пара линеек. Её здесь ждали. Значит, всё сложится, значит, всё будет хорошо.
***
Первый рабочий день был обычным - соседки по кабинету не надоедали вопросами - успеют ещё, каждая склонившись над бумагами, добросовестно отрабатывала зарплату. После обеда вернувшаяся из города кадровичка, внимательно прочитав документы, оформила новенькую. Ровно в пять, попрощавшись с женщинами, Сима отправилась домой. Ей хотелось, очень хотелось побывать в избе своего детства, но свидание с ним отложила на неопределённое время.
Вечером на огонёк заглянул председатель. Пили чай с оладьями и сметаной. Расспрашивал, что да как в городе было - но историю с отчимом не задел, видать, всё знал уже. Сказал, чтобы готовилась на заочное в институт - высшее образование никому лишним ещё не было. Уже в сумерках проводила за ворота.
- Красивая ты, Сима. Вся в матушку свою. Эх, было же время. Было и прошло. Кануло и всё. Ты вот только и осталась, дочка.
- Спасибо, Митрофан Иванович. За всё спасибо.
- Да чего уж там. Живи за нас хорошо. Тебе надо так жить.
***
И начались будни. Обыкновенные, деревенские, без суеты. Ближе к осени Сима по рекомендации колхоза поступила на заочное отделение в сельхоз. институт. После работы, управившись по хозяйству, садилась за книги - учиться, так учиться так, чтобы не стыдно было.
В зимнюю сессию после занятий, когда совсем замёрзшая - зуб на зуб не попадал, ждала автобус, увидела спешащих к остановке солдат. Смеясь и толкаясь, в суконных шинельках, шапках ушанках - фасонисто надетых на макушку, парни подкатились со знакомством. Из троих сильно выделялся один - и ростом выше, и лицо, как будто видела его уже когда-то, да и повёл себя прилично, представившись просто.
- Виктор.
- Сима.
И взгляды уже не оторвать. И вечер как в сказке - тоненький серп полумесяца, звёзды-веснушки, опускающаяся изморозь, куржак от дыхания на отвороте шапки и воротнике шинели, куржак на пуховой шали. Волшебный вечер.
- У тебя щека побелела, дай разотру.
И пуховой варежкой нежно-нежно по лицу. Прижал ладошку своей ладонью и, чуть оголив запястье, слегка коснулся губами.
- Как и где найти тебя?
Назвала улицу, номер дома.
Смеётся:
- Нет, не запомнить - сколько тут цифр, а я туповат - в казахской степи вырос.
Как не кстати автобус. Ещё многое можно было узнать, многое сказать.
- Я тебя в воскресенье буду ждать здесь же. Придёшь?
- Смогу после трёх.
- Договорились.
Считала сколько дней до встречи. Тянулись медленно. Вот наконец-то и суббота. Сходила вечером в городскую баню. В воскресное утро поехала навестить родных людей - дядю Мишу и Саньку. Её не ждали, и тем радостнее была встреча. В доме тепло и чисто. Прибраны оба мужчины - в наутюженных рубашках и брюках.
- Соседка за нами приглядывает. Решили сходится. Она одна, и мы вот с Санькой одни. Глядишь, что и получится.
- Получится, конечно, получится. Всё будет хорошо. Может, и ко мне в гости приедете. Ждать буду.
Сидели пили чай с принесённым Симой тортом. Санька показывал свои тетради без троек - на каждой странице - "Молодец! Пять!" Похвалила за старание. А сама на часы - пора ей.
***
На остановке стоял Виктор. Встретились, как будто давно были знакомы. Зашли в кафе - пили кофе. Он говорил, она слушала, упиваясь голосом, растворяясь в нём. Пошли в кино на дневной сеанс. О чём фильм - не поняла. Не это главное - главное, что он рядом, что в его руке её рука, что она влюблена.
- Сима, я до утра в увольнительной. Земляк здесь служит - поблажка. Пригласишь?
Не ожидала, но тропинка к сердцу протоптана, и ничего плохого, если он будет её гостем. В магазине, что около дома, комнату в котором она сняла на время сессии, Виктор набрал продуктов - за неделю не съесть. Останавливала, чтобы не тратился - всё есть, голодным не останется. Не слушал - мужчина обязан быть щедрым.
С тупыми - тупеешь, с умными - умнеешь, с любимыми - глупеешь, слепнешь и глохнешь. Всё это в полной мере навалилось на влюблённую девушку. Один вечер, одна встреча перевернула жизнь. Ходила, говорила, дышала, смеялась совсем иначе, чем раньше - была счастлива. Ждала встречи, считая не только дни - часы.
Сдана сессия. Пора возвращаться в деревню. Как она будет без него? А он? Он ведь тоже любит.
- Я приеду. Смогу. Договорюсь с земляком и приеду. Ты жди. И обязательно пиши.
- Ты тоже.
- Буду писать тебе каждый день - надоест читать.
- Не надоест.
- Любишь?
- Люблю.
- А ты?
- И я.
***
Директор прислал за ней Волгу. Водитель, болтая без умолку, рассказывал шоферские байки, не слушала - вспоминала встречи, каждое слово, объятия, поцелуи. Внезапная вспышка и темнота. Очнулась в палате. Болела голова. Рука в гипсе. На стуле медсестричка.
- Ну, наконец-то, очнулась.
- Что со мной?
- Авария.
- Давно я здесь?
- Да, почитай, уж восьмой день.
Восьмой? Как восьмой? Там же письма. Витя сказал, что будет писать каждый день. Что он подумает?
- Мне домой надо.
- Нет, лежать и лежать тебе ещё - черепно-мозговая травма. Под наблюдением надо быть.
- Где доктор? Позови.
Убеждала врача долго. Ей надо, очень надо домой. Есть там кому за ней ухаживать, только отпустите. Из больницы на скорой увезли домой - Митрофан Иванович договорился с врачом - Волга в ремонте.
На кухонном столе семь писем, конверты солдатские - без марок. Разложила по датам. Каждое следующее с нарастающим беспокойством - что с ней случилось? Почему молчит? Коряво левой рукой выводила буквы. Рассказ получился сжатый. Дорогу перемело. Как вылетели на встречку - не помнила. Оказалась в больнице. Вот только сегодня вернулась домой. Травмы не значительные - зачем его зря волновать? Жива ведь. Любит его. Не забыла.
Катерина, хлопотавшая по хозяйству, отправила письмо. Не дождавшись ответа, Виктор продолжал писать каждый день. Письма - одно тревожнее другого. И, наконец, ответ на её послание: он скоро приедет, конечно же, постарается побыстрее. Пусть ждёт.
Выздоровление, казалось, шло быстро, но через месяц, накатила под самое горло тошнота. Рано, видно, из больницы выписалась. И началось - еда в рот не лезет, даже от её запаха - рвота.
- Ой, девка, да ты никак понесла.
- Кого понесла?
- Да беременная, вроде, ты. Было что ли с им-то, который письмами тебя завалил?
- Было.
- Так отпиши ему, что да как.
- Приехать обещал - подожду.
- Смотри дождёшься, что убирать будет поздно.
- Кого убирать?
- Аборт, говорю, будет поздно делать.
- Родить хочу - пора мне.
- Смотри - тебе, конечно, виднее. Он вот только как решит? За мой язык не бойся. Никому не скажу.
- Спасибо.
***
- Заходи, заходи. Её это дом-от. Разболакайся, да в комнату. А я тут накрою на стол, да до себя пойду. Все дела справила. Сима, гость к тебе!
Стоя на коленях у кровати, целовал ладони.
- Я так скучал по тебе. Люблю. Люблю. Люблю.
Счастливая, улыбалась в ответ.
- Люблю тебя.
На руках унёс к столу. Из сумки достал несколько банок тушёнки, коробку конфет, копчёную колбасу. Катерина гостеприимно накрыла стол деревенскими разносолами. Опять этот запах. Виктор ел не спеша, не жадно, по-мужски. Как же она ждала его, как любила...
- А ты почему не ешь?
- Не хочу. Недавно из-за стола.
Тошнота накатила - не сдержаться. Скорее на улицу. Выполоскало под чистую. На крылечке с шалью в руке стоял Виктор.
- Что с тобой? Ты всё ещё не здорова? Наверное, не надо было так рано выписываться?
- Не в болезни дело. Витя, я, кажется, беременна.
- Как это? Что значит - беременна? От кого?
- От тебя. Твой это ребёнок, понимаешь?
- Я не уверен, что этот ребёнок от меня. Кто-то же был с тобой? Кто он?
- Ребёнок твой. Сказать кто был до тебя не могу. Прости.
- В общем так - ты сделаешь аборт. Я демобилизуюсь. Мы поженимся, поживём для себя, а уж потом родим и будем растить нашего ребёнка.
- Это твой ребёнок. Я ни с кем до тебя...
- Не девочкой ты со мной в постель легла. Так что выбирай - или этот ребёнок, или я.
И снова, как тогда, после отчима, разорваны в клочья тучи, казалось, развёрзлось небо и обрушило на неё удар такой силы, от которого не каждый и на ногах-то устоит.
- Решать тебе, только знай, мне этот ублюдок не нужен.
После бани (Катерина расстаралась для гостя), расслаблено откинувшись на диване, уже спокойно, без надрыва, убеждал, что они так молоды оба - о себе надо сначала подумать, Симе институт закончить, ему после армии - техникум. Так что понимать должна, что поступать надо целесообразно. Слово-то какое нашёл колючее.
- Давай так и порешим. Ты идёшь на аборт. Учишься. Я демобилизуюсь. И мы женимся. Как тебе такой расклад? Согласна?
- Да.
- Ну, вот и ладненько, любимая.
На утро Виктор поспешил обратно в часть. Не вольный казак и так вон сколько поблажек ему выходит. И снова письма каждый день, и в каждом - как чувствует себя, была ли в больнице?
***
В палате смеялись женщины - не в первой, видно, здесь. Сима лежала, отвернувшись к стене. Краска в сеточке трещин - словно множество дорог, разбегающихся в разные стороны. Какая из них её? Тоска да и только. Она сделала так, как хотел любимый. Убийца она одна - сама решила, сама пошла, сама...
Время, конечно, вылечит - на то оно и время. Вернувшись, с неделю пробыла на больничном. Фельдшерица сняла гипс - не хотелось ехать в район. На работе дел немного - женщины встретили радостными восклицаниями, пожелали больше не болеть. Митрофан Иванович, заглянув в бухгалтерию, попросил зайти к нему - надо многое обсудить.
- Как тебе живётся, дочка?
- Да, всё у меня хорошо.
- Солдат пишет? Не удивляйся - в деревне живём - здесь всё на виду. Ребёнка почему убрала? Побоялась, не вырастишь? Оставить надо было - пока жив, без помощи не оставлю.
- Не захотел он ребёнка.
- Значит, не любит.
- Любит говорит, но сначала надо учёбу закончить обоим.
- Нет, Сима, коль любишь, так ребёнок в радость. Вечерком зайду к тебе. Можно, нет ли?
- Митрофан Иванович, конечно же, можно. Приходите. Я Вас ждать буду.
- Ну, вот и ладно. На Катерину обиду не держи - не она донесла - врач мне доложил по дружбе. Он ведь когда-то роды у мамки твоей принимал. По хозяйству не спеши управляться - окрепни сначала.
- Перед соседкой неудобно. У самой хозяйства полон двор.
- Она не даром ходит, так что не стесняйся - пусть делает.
***
Виктор писал каждый день. Два раза в месяц приезжал в увольнительную. Вроде всё было как раньше, но что-то изменилось в их отношениях - холодок появился. Отчуждение. Говорил, что любит, но в глазах безразличие. Обнимал, но не было тепла в его объятиях. В ноябре приехал попрощаться - дембель. Надо к родителям в Казахстан поехать - соскучился, в техникуме восстановиться, да мало ли там дел каких.
Стол накрыт по свадебному - Сима расстаралась, показала хозяйственность во всей красе. Пробка от шампанского в потолок - плещется вино в бокалы. Вот только без криков "горько" - горечь последней встречи.
- Может, останешься? Погостишь у меня?
- Надо ехать. Мать с отцом, брат меня два года не видели. Я вернусь. Вот увидишь.
- Нет, ты не вернёшься. Я это знаю.
Ночь. Конец ноября, а вьюжит так, словно зима в разгаре. В трубе завывает ветер. Не спится. Лежит на руке любимого. Смотрит, как в брезгливой гримасе перекашивается лицо. Сейчас он настоящий - во сне не притвориться. О многом передумалось за последние полгода. Что изменилось? За что он с ней как с ветошью? - Попользовался и выбросил в мусор - не нужна. Что с ней не так? И невдомёк, что это не с ней - с ним не так. Не собирался жениться, потому и дитя, не рождённое, к смерти приговорил. Да и слова о любви - звук пустой - пронеслись ветерком. Не придавал им никакого значения. Её вина, что верила.
Ранним утром, накормив завтраком, вышла проводить к остановке. Автобус подкатил быстро. Последний поцелуй - холодное прикосновение. Последнее объятие - больше похоже на отторжение. Прощание. Знала - он не вернётся.
Прильнув, к заднему стеклу Виктор видел, как Сима бежала вслед, что-то кричала, видел, как она упала на дорогу. Не видел только, как плелась обратно, как долго стояла у тропинки к дому, смотрела, как снег засыпал следы от солдатских сапог.
***
Дни как во сне - она это, и не она. Жила - ходила, говорила, занималась делами, как робот - знала, что это надо делать - делала.
Как-то вечером на огонёк заглянул Митрофан Иванович. Пили чай. Говорили о чём-то - всё мимо, не трогало. И вдруг:
- Сима, ты про отца что-нибудь от мамы слышала?
- Нет, ничего. Отчим к нам пришёл, когда мне и пяти лет не было. Отцом, правда, его никогда не называла. Мама всё болела - сердце у неё, но Вы знаете. Так и не лезла с расспросами. Арся часто выродком меня называл, попрекал куском, что объедаю его с родной дочерью. Плакала. После смерти мамы многое изменилось, добрее стал, но боком мне его доброта вылезла.
- Я всё знаю, Сима. Ты прости меня, что не уберёг от насильника.
- Вы не при чём. Я сама во всём виновата.
- При чём я, Сима, при чём. Отец я твой.
Как гром среди ясного неба. Отец. Как так? Почему столько лет молчал? От кого таился? Почему?
- Я любил твою мать. Сильно любил. И замуж звал - не пошла, порок сердца у неё был - не хотела связывать меня своей болезнью. Ты родилась - я как раз первый курс закончил. Рад был. Хотел на заочное перевестись - не дала Антонина, сказала, что знания нужны настоящие, настояла, чтобы очно учиться продолжил. Сслабовольничал, поддался уговорам. Приезжал на лето - не ближний свет. Тоня всё больше болела. Операций тогда на сердце таких не делали. Когда Арся к ней подкатился - не знаю, не было меня рядом. Только увидел, что беременная Тонечка моя. Просил её за меня пойти - не согласилась, мол, ребёночка не от меня ждёт. Уговаривал, а она наотрез - не хочу, говорит, крылья тебе подрезать, ты многое сможешь без меня. А я ведь её и с десятью чужими бы взял. Ндааа.... Вот так и не женился - лучше её не встретил. Незадолго до смерти - чуяла её видать, в контору ко мне пришла, просила, чтоб не оставил тебя, помог в жизни продвинуться. Пообещал - знала, что слово сдержу. А ночью её не стало. Вот так-то, дочка.
На кухне, освещённой закатными солнечными лучами, сидели двое - отец и
дочь.
***
Что он там пишет? Клавиатура не переведена на русский алфавит. Грамотей.
- DOBRYJ DEN', SERAFIMA.
- Добрый день.
- POCHEMU MOLCHISH'?
- Вечер добрый. Инет виснет - очень долго открывалась страница.
- RAZVE UZHE VECHER?
- У меня - да, вечер.
Пишет, что будут делать операцию. Камни в почках. Жаль. Очень жаль.
- В какое время будут делать?
- EWJO ne ZNAJU, ZAVTRA BUDU posle 17 chasov ZVONIT' TUDA ONI DOLZHNY SOOBWIT'.
- Я очень сильно за Вас переживаю.
- SPASIBO BOL'SHOE....BUDET VSJO HOROSHO! a ESLI i NET,to na TO...VOLYA BOZH'YA!
- Я за Вас буду молиться весь день.
- SPASIBO! YA NEDELJU HODIL s BOLYAMI EWJO RABOTAL,POTOM BROSIL. SHINA STOIT VYZYVAET BOLI i KROVOTECHENIE SIL'NOE
- Конечно, разве можно болеть и работать.
- NU VOT TAKOE GLUPOE, NASHE POKOLENIE.
- Да, Вы правы - с этим не поспоришь.
- JETO MOLODJOSH' SEJCHAS ZHIVJOT INACHE.
- И правильно делают - надо было и нам жить так же.
- VOT IMENNO. Ya BY VOOBWE MOG DAVNO BROSIT' RABOTAT',no NE MOGU DOMA SIDET.
- Ya SEGODNYA SMOTREL VSE TVOI FOTO ZDES' i OPYAT' SERDCE EJOKALO,kak TY POHOZHA na MOU SERAFIMU... ILi MNE KAZHETSYA???
- Вам кажется - есть очень сильно похожие люди.
Виктор писал, что очень сильно хочет найти ту, которую тогда оставил, что его измучили мысли о судьбе той Серафимы. Говорил, что не только именем, но и внешне она похожа на его знакомую. Отвечала успокаивающе, что, если хочет, то найдёт.
Она ни за что не признается, что та Серафима из его молодости - она. Ни к чему ворошить прошлое. Перемололось всё - мукой обернулось.
Операцию сделали удачно. Пробыв две недели на больничном, вышел на работу. После, как на свидание, каждый вечер к компьютеру. Рассказывал о своём житье-бытье. Был женат. Двое детей - сын и дочь. Внук. А она одна. Не винила его - сама тогда приняла решение. Сама сделала выбор.
- Ya SEGODNYA HOTEL PRIKOSNUTSYA K TEBE RUKAMI.
- Вы не прикоснулись ко мне руками, значит ли это, что Вам удалось прикоснуться ко мне душой?
- DA. RAZVE ne POCHUVSTVOVALA?
- Я почувствовала. Просто мне важно было услышать это от Вас.
Его прорвало. Писал и писал. Говорил, что очень хочет найти ту, свою Серафиму. Что любил её. И, что уехал навсегда и ни строчки, ни словечка. Не пожалела:
- Я вот так увидела ваше расставание. Бегущая вслед за уходящей машиной с солдатом, которого любила, девушка. Плачущая и просящая, чтобы не уезжал, чтобы остался, что она его любит и без него её жизнь бессмысленна. Запинается, падает на дорогу, а машина в снежной заверти исчезает вдали.
- JETO o bo MNE?
- Вы когда демобилизовались?
- noyabr mesyac.
- Ну, вот, наверное, уже были заморозки, и перед Вашим отъездом - прощальный вечер, когда она не хотела, чтобы Вы уходили, чтобы задержались хоть ненадолго. И поцелуи её были горячие, жадные и солёные от слёз. А за окнами гулял с присвистом ветер, срывая последние листья, кружил их вместе с первыми снежинками, бросая на стёкла окна комнаты.
И каждая минута навсегда врезалась ей в память. Вернувшись, с тоской обречённости смотрела на след, что оставлен был Вами в последний вечер.
- da uzhe na PLACU LEZHAL SNEG. YA DUMAJU, JET TAK i BYLO, POSLE JETOGO...SLJOZY i TOSKA...
- У Вас нет её фотографии? Скорее всего - нет, а Ваши фотографии она хранит до сих пор, как осколки той, первой своей любви к Вам.
- NET k SOZHALENIJU, ZHENA VSE PORVALA TOGDA. А BYLO MNOGO FOTOGRAFI u NAS SOVMESTNYH DAZHe.
- Жена не имела права убивать Ваше прошлое. А Вы предали дважды Серафиму - уехали навсегда и, молча смотрели, как жена, выдёргивая из армейского альбома фотографии, когда-то любимой девчонки, со злобой рвала их в мелкие клочья.
Сегодня смотрела "Обыкновенное чудо". Меня потряс диалог Волшебника с Медведем:
- "— Ты не любил её!
- Неправда!
- Ты не любил её, иначе великая сила безрассудства охватила бы тебя. Кто смеет рассуждать или предсказывать, когда высокие чувства овладевают человеком? Нищие, безоружные люди сбрасывают королей с престола из-за любви к ближнему. Из-за любви к Родине солдаты попирают смерть ногами, и та бежит без оглядки. Мудрецы поднимаются в небо и бросаются в самый ад — из-за любви к Истине. А что сделал ты из-за любви к девушке?
- Я отказался от неё...
- А ты знаешь, что только раз в жизни выпадает влюблённым день, когда у них всё получается. Ты прозевал своё счастье...".
- Так вот - Вы своё тоже.
- SPASIBO BOL'SHOE, ZA OBWENIE ya BUDU VYHODIT'. YA KAK TO RAZVOLNOVALSYA. IZVINITE!! DO VSTRECHI!?
***
Серафима, сторонним наблюдателем смотрела, как Виктор пытался добиться признания, что она и есть, та самая, память о которой не стёрлась, воспоминания с каждым днём становились объёмнее, ярче. Через годы пронёс их, и сейчас доказывал, что не просто так появился в её жизни, что думал о ней, хотел знать, как живёт. Она удалила страницу - всё кончено. Надоело упиваться чужими страданиями. Столько дел впереди.
Давно не навещала Саньку - после смерти дяди Миши прошёл с десяток лет. И Санька давно не Санька - Александр Михайлович (отчество подарил при оформлении свидетельства брат тёть Любы. Больше тридцати она не с ними. Светлым человеком была). Женат на своей однокурснице, и два вихрастых пацана-погодки радуют успехами - в отца пошли. Надо поехать к ним хоть на денёк - роднее не было людей.
Очередной отпуск не за горами - и вот снова Омский вокзал. Проспект Карла Маркса разделён на две полосы длиннющей клумбой с ярко-красными цветами-свечками. На такси до гостиницы. Сняв номер, привела себя в порядок. Прошлась по магазинам - купила гостинцев. Казалось, всё тот же трамвай довёз ей до Восьмой Ремесленной. Не ждали. Рады. Чай в беседке, увитой хмелем, мальчишки, как когда-то давно их отец, накрывали на стол. День к вечеру скатился. Провожали, как и раньше, до остановки. Уже вчетвером. Трамвай, клацнув сдвигающимися дверцами, покатил, встряхиваясь на стыках.
По утру, спустившись в гостиничный ресторан, позавтракала салатом, парой бутербродов с чаем. Прогулялась по набережной Иртыша, постояла на мосту. Прошла в техникум - приёмные экзамены в разгаре. Кто-то зубрит, пытаясь "надышаться" напоследок, кто-то, с уверенностью в свои знания, спокойно ждёт своей очереди у дверей. Всё, как тогда. В общежитие пройти не разрешили - посторонняя. Ну, и ладно.
Через сквер к церкви. "Купола в России кроют чистым золотом, чтобы чаще Господь навещал". Сияют купола на солнце. Колокольный звон переливами - искусный звонарь, вон как выводит... Поставила свечи "за упокой" по усопшим, "за здравие" по живым. Постояла перед иконами.
- Господи, услышь меня! Дай здоровья и жизни моим близким, любимым людям и про меня не забудь.
Надо возвращаться в гостиницу, забрать вещи, сдать номер и на вокзал. Здесь все дела сделаны. Пора возвращаться.
***
У ворот Симиного дома стояла дорогая немецкая иномарка. Со скамьи, оставив лежать букет белых хризантем, её любимых цветов, поднялся высокий, статный мужчина. Ему никто не давал второго шанса - он взял его сам.