Двор по-утреннему пуст. Звякнула дверь, и из затхлой темноты подъезда вышагнул на улицу невысокого роста полноватый мужик. Осмотревшись, двинулся к мусорным бакам. Позади него упираясь растянутыми мехами, цепляясь за валявшийся на дороге мусор, слегка подпрыгивая на кочках, тащилась старая гармонь.
***
Ни восьмилетки, ни средней школы в деревне не было - после начальных классов приходилось учится в соседней деревне за семь километров, и ребятишки, что помладше, оставались на всю учебную неделю при школьном интернате, а те, что постарше, сбившись в небольшую стайку, утром и вечером шагали по просёлочной дороге - в школу и обратно. Каждый день с десяток километров. Весной-осенью чаще всего вымокшие до нитки, а в зимние холода, продрогшие до костей. В школу приходили пораньше - отогреться возле двух дымных печей.
Бывало, со старшими увязывалась и Динка. Тогда она наслушивалась о своей черепашьей скороходности, обещаний больше никогда не брать её с собой, но, как только, ребята, собравшись домой, видели сопевшую возле вешалки девчонку, меняли гнев на милость - звали. Понимали, что тихоня, выросшая с бабушкой, скучает по дому. Шагая по бездорожью, весело обсуждали школьные дела, кто-то хвастался пятёркой, кто-то горевал в предвкушении порки за двойку. Шли дни за днями. Ничего не менялось: деревенская жизнь не суетливая - степенная и размеренная.
Девчонка больше всего любила весну. Спросонья, отдохнувшая после долгой зимы, природа медленно потягивалась, заставляла ярче светить солнце, поднимала в сияющую небесную синь жаворонков, распускала почки деревьев, на лесных проталинках - первые подснежники, медунки. Воздух чист и свеж: весна!
Тем вечером Динка не пошла домой - уроков задано много, больше времени потеряешь на ходьбу, а тут ещё и генеральная репетиция - в школе объявлен осенний бал. В потёмках выскочила по нужде на улицу.
Тихое поскуливание. Никак плачет кто-то? За стеной сарая сидел всхлипывающий пацанёнок.
- Ты чего здесь делаешь?
- Иди куда шла. Не твоё собачье дело.
Но девчонка была настырной - не могла, ну просто не имела права вот взять и уйти от плачущего человека. Присев на корточки, тихонько коснулась мальчишеской руки.
- Сашка, ты чего? Тебя кто обидел?
- Никто. Иди, говорю, куда шла. Не приставай.
- Ты скажи почему плачешь и я уйду.
И пацан выдохнул:
- Жрать охота. Со вчерашнего утра не ел.
- Да, ну?! Почему?
- Тётка-сквалыга сказала, что я их и так объел, что нет у ней для меня припасов.
- Погодь, Сашка, не реви. Я сейчас.
Через минуту оба уплетали, заботливо положенные бабушкой, пирожки с осердем. Тот вечер подружил чернявого красавчика Сашку и невзрачненькую Динку. Девчонки ему проходу не давали - то в кармане пальтишки, то между страниц учебников находил записки с предложениями дружбы, а он ни на кого не обращал внимания: все переменки крутился около подружки. Никто в толк взять не мог, что такой красавчик нашёл в "бледной поганке"?
В сказке гадкий утёнок вырос и стал прекрасным лебедем, так и подраставшая Динка становилась первой красавицей школы. Светлые, почти белые волосы заплетены в тугую косу, перевязаны атласной лентой, удлинённое лицо с тонким прямым носиком, чёрные соболиные брови, густые длинные ресницы подчёркивали красоту больших серых глаз, нежный румянец - хороша девчонка! Связанные бабушкой кружевные воротнички с манжетами украшали форменное платье – королева, да и только. Сашка волновался - как бы не увели из-под носа его первую любовь.
Зимним каникулам радовались не меньше, чем долгим летним. С утра, перекусив по-быстрому, Динка, одевшись потеплее в бабушкин ватник, её же старенькую шаль с поддетым внутрь ситцевым платком, в двое штанов с начёсом, из овечьей шерсти рукавицы и толстущие носки, обувшись в большие, подшитые двойной подошвой, валенки, бежала на улицу и до вечера с криками и визгом бегала по деревне с ребятишками. Катались с берега на санках, в войнушку играли - строили большие снежные крепости и брали их штурмом. В играх не отставала - билась за правое дело никого не хуже. Домой плелась затемно, промёрзшая до косточек в заледеневшей одежде.
Иногда, отпросившись у зловредной тётки, из соседней деревушки к ним в гости приходил Сашка. В такие дни бабушка подольше хлопотала у русской печи - готовила наваристые щи, кашу в чугунке, пекла пироги или шаньги. Жалела мальца, и в школьные дни, накладывала еды на двоих - внучка поделилась чужой бедой. Накрыв на стол, уходила в горницу: пусть поговорят да посмеются - дело-то молодое, нечего старости путаться в их беседы. На кухне пахло выпечкой. Было тепло и уютно. Герань в цвету, белые, с вышивкой ришелье, занавески на окнах, цветастые закрывали куть, на полу домотканые половики, на столе старенькая клеёнка - всё по-хозяйски опрятно. Сидели голова к голове - болтали о том, о сём. Иногда читали вслух. Впервые Сашка взял её ладонь в свою - заалели у девчонки щёки. Впервые не смело коснулся губами щеки, взглянула так, что второй попытки не последовало: знал этот взгляд.
Детская любовь редко переходит в юношескую - меняются взгляды, возникают разные цели, появляются новые знакомые. Что будет с этими двумя? Как сложится их жизнь? - переживала за внучку бабушка. Пусть горе минует её, обойдёт стороной. Подолгу стояла перед иконами, шептала свои молитвы - дай Бог ей вырастить Дину, дай Бог той здоровья да хорошей доли. Бабья-то часто вовсе незавидная: на какого мужа попадёшь. Иной и свет не мил становится.
- Помоги, Господи, помоги! Не оставь!
***
В конце января Сашку отправили в детдом, а через полтора месяца следом за ним туда привезли и Динку: умерла бабушка, родителей же девчонка не помнила - погибли, когда ей не было и года.
Детдомовская жизнь не сахар: неуютно и серо в спальнях, так же в классах, столовой и коридорах. Казалось, сиротством пропитано всё вокруг. Ели впроголодь, часто были биты старшаками. Было у двоих укромное местечко на заросшем ивняком берегу. Туда сбегали от всего и всех. Исчезали из детского дома по одиночке, крадучись. Тихо плескались о берег волны. В кустах щебетали птицы. С шуршанием облетали листья с тальника, опускаясь на воду, лодочками уплывали в дальние дали. Высоко в небе плыли облака-кораблики. Им было хорошо и спокойно в этом тихом уголке.
Сашка подкармливал свою подружку украденным с кухни куском хлеба - стряпня подавалась редко, но и пирожок, булочку ли, за пазухой тащил Динке. Помнил бабушкины пирожки с осердем, какими когда-то его голодного накормила девчонка. Он привык к пинкам и затрещинам старших, привык к одиночеству среди людей, а вот ей, любимой и опекаемой бабушкой, сиротство было внове. Плакала ночами, чтобы никто, и даже Сашка, не знали как ей плохо. Девчонки в спальне услышали всхлипыванье, устроили "тёмную", чтобы своим плачем не мешала спать. И не стало слышно заливистого смеха, не мелькала всегда и везде успевающая Динка - потухший взгляд, опущенные плечи, тогда её как будто придавило горем.
На крохотной полянке разжигали костёрчик. Иногда, когда сердобольная повариха тётя Зина давала несколько картофелин, пекли их в золе. И мечтали. Мечтали о будущем. Вот только бы поскорее вырасти.
Малышня, видя их вместе, кричала вслед вечную присказку - "Тили-тили тесто, жених и невеста!" Сашка за такое часто и по шее мог двинуть. Не больно - для острастки.
Время шло. На выпускном, получив аттестаты, танцевали прощальный школьный вальс. Топтавшиеся ушли с круга, встали у стен, и кто просто любовался, а кто с завидной усмешкой смотрел, как Сашка нежно обнимал и вёл в танце подругу. Динка улыбалась. Улыбалась ему. Улыбалась этому прощальному вечеру. Улыбалась.
***
Выйдя за порог детдома решили, что никогда не расстанутся. Сняли в коммуналке комнату. Динка пошла учиться на портниху, а Сашка, по совместному решению, в строительный - мечтая о своём, необыкновенно красивом, доме хотел строить и для людей. Дни были обыденными. Утром, наспех перекусив бутербродами с чаем, бежали на учёбу. Часто вечерами вместе уходили на железку - Сашка разгружал вагоны, Динка же, стоя в сторонке, ждала. Получив, десятку - другую шагали в ночной магазинчик, брали самое необходимое и домой, чтобы на утро вскочить под натрыжный звон будильника и вновь окунуться в повседневную суету.
Последнее время Динка часто и подолгу задумывалась, не слыша и не видя ничего вокруг. Всё думала о чём-то. И как-то вечером поужинав, убрав всё со стола решилась:
- Саш, а у нас будет маленький.
- Да ну?! Вот здорово!
И закружил свою любимку по комнатушке. В ту ночь долго не могли заснуть, строили планы на будущее. Вскоре они станут большой семьёй, родителями маленького человека.
***
Дина, проводив взглядом мужика с гармошкой, присела на скамью у соседнего подъезда. Здесь, в этом бараке, когда-то жила она со своей семьёй. Повезло им - директор поставил Александра мастером участка уже через месяц после его устройства, а там и квартирку в деревянном бараке выделили. Квартирка - комнатушка, кухонька, узкий коридор. Места маловато, да рады были и этому: не всяким приезжим и устроившимся на завод давали вот такие хоромы. Хозяйкой ладной была - всё сделано вовремя: и завтрак мужу на стол, и узелок с обедом, и к ужину наготовлено - наварено-настряпано, и занавески на окнах накрахмалены, и одежда заштопана, да и новыми рубахами из ситца баловала своих мужиков. Проводив хозяина, поднимала с постели сынишку, подолгу обнимая его, нацеловывала пахнущую хлебушком макушку, умывала, кормила малыша и, прибравшись дома, шла с ним на небольшой городской рынок. Почемучка, не закрывая рта, лепетал на своём, схожим с "птичьим", языке. Не пройдя и пол-дороги поднимал ручонки:
- Азьми на лучки, ножки устали.
- Как-то быстро они у тебя устают. Когда же ты меня на ручках носить будешь?
- Выласту, как папа, и буду.
Удобно умостившись на маминых руках, нежно обняв её за шею, тыкался губёшками в щёку:
- Тебе не тяжело?
- Сиди уж - не тяжело: своя ноша не тянет.
Выбрав на рынке пряжу из овечьей шерсти - своим мужикам на носки да рукавицы, проходила в молочный ряд, и там придирчиво рассматривая выставленные на столы банки с молоком выбирала ту, что была с хорошим "ссядком", творога, чтобы позернистей, сметаны погуще. Уложив покупки в авоську, шла в магазин, что рядом с рынком. Устоявшийся запах мочала, хозяйственного мыла, резиновых мячей был по-своему приятен - как будто в своём деревенском магазинчике побывала. Обратно возвращались не спеша - присаживаясь на скамейку подолгу смотрела, как сын играет новой игрушкой - то мячом, то деревянной машинкой или бегает с самолётиком, жужжа, как шмель.
***
Воспоминания поднимались волна за волной: свадьба, пьяные гости, крики "горько", стыдливая первая брачная ночь, рождение первенца, переезд в районный центр. Муж - заботливый, любящий и любимый. Тихие семейные вечера. В открытые окна врывается аромат сирени - её густые кусты росли вдоль стен барака. Дина ломала ветви, как будто с вспененными шапками цветов, принеся домой ставила в глиняную крынку, радуясь красоте и пьянящему запаху букета. Как будто бы это было совсем недавно, а глянь - уж и жизнь пролетела. Ничего уже не вернуть, никого не возвратить.
Счастливая семейная жизнь рухнула в одночасье, когда однажды вечером муж не вернулся с работы. Сначала думала - задержался: мало ли какие дела у мастера цеха. Ждала. Ужин на столе прикрыт полотенчиком - чтобы не пришлось бегать по кухонке заведённым волчком. Нет, в их семье всё было продумано и выстроено до мелочей - катилось по давно накатанной колее.
А его не было и не было. В деревянной кроватке тихо посапывал сынишка - хорошо быть маленьким - обласкан, изнежен, балован. Прикрыла одеялком - из форточки тянуло прохладой. Тихонько, стараясь не скрипнуть дверями, вышла на улицу, постояла на крыльце вглядываясь в темноту, успокаивала сама себя: коль что бы случилось - давно бы с завода сообщили. А сердце щемит и щемит, щемит и щемит... И вдруг нарушивший тишину ночи женский смех, а потом такое знакомое покашливание и голос, голос Саши. Откуда это?
Выйдя на дорогу, растерянно огляделась - показалось что ли? В окне квартиры соседнего подъезда мелькнул свет.
- И чего ты боишься, трусишка? Все давно уже спят. И кому надо смотреть - горит у меня лампочка или колеблется свеча.
- Моя не спит - меня ждёт.
- Спит. Уже давно поди десятый сон видит, а ты тут трусишься. Давай что ли ещё винца выпьем.
Женщина прокралась вдоль стены к единственному освещённому окну, заглянула в щель меж занавесками. Соседка Олимпиада в чём мать родила расхаживала по комнате, а на кровати с никелированными спинками, прикрыв себя простынёй, сидел Саша.
- Ой, Липа, до чего ж ты бесстыжа.
- Не монашка, это точно, но не будь я такой, не сидел бы ты сейчас здесь, а храпел бы под боком своей Динки. И до чего ж она глупа - второй год мы с тобой вот так вот любимся, а ей всё невдомёк. Неужто никто из соседей не доложил? Видят же как ты ко мне шастаешь - неужто языками ищщо не метут?
Дина стояла не в силах оторваться от развернувшейся перед ней картины: вот соседка, ничуть не стесняясь своей наготы, бесстыже виляя бёдрами подала Сашке стакан вина, край о край стукнула своим. Как будто мучимые от жажды, оба почти залпом проглотили содержимое. Вот рука мужа обхватила за талию полноватое тело.
- То ли дело - есть за что подержаться, есть что помять - не то, что моя - доска-доской.
Потянул на себя, и женщина, смеясь, повалилась на мужчину. Смотреть дальше не могла - оглушило увиденное. Что сделать? - Запустить камнем в ненавистное окно? Нет-нет, ничего не надо делать сгоряча. Надо успокоиться и решить - как быть дальше? Оторвалась от окна - противно было до рвоты. Хрустнула ветка под ногой - затаилась: не надо, чтобы её увидели.
Тихо прошла к себе. Разметавшись, в кроватке спал сыночек. Тикали на стене часы. Из умывальника капала вода. Капля за каплей. Звуки в полной тишине резали слух. Мысли метались и никак не ложились в нужную ей цепочку. Как быть? Как жить дальше? А жить не хотелось - измена ядовитой змеёй вползла в дом, отравила душу. Надо успокоиться, надо посмотреть, как муж поведёт себя, что скажет. Как же она не поняла, не почуяла, что Сашка ей изменяет? Как поведёт? - Да никак, всё будет как всегда - тихий семейный ужин, сказка перед сном сынишке, нежные объятия, поцелуи такие, что кажется вот-вот и потеряешь рассудок, и уплываешь в какую-то неизведанную даль, и теряется время, и нет уже ни комнаты, ни стен, а они вдвоём во всём мире. Так, а что он сказал про неё этой твари? - Вспомнила! - Плоская, как доска! А ей женщины завидовали - после родов у неё и намёка не было, что рожала. Мужики заглядывались - слыла красавицей, но на комплименты не обращала внимание, блюла себя - замужняя.
Что же Сашка-то нашёл в этой Липе: неказистая, "переспелая" баба, ничего в ней такого, чтобы можно было заглядеться - жидёхонькие волосёнки какого-то грязновато-серого цвета, за неимением своих бровей - нарисованы чёрным карандашом тонкие линии, маленькие, как будто выцветшие, глазки, внешние уголки нижнего века словно вывернуты наружу, губы всегда накрашены помадой малинового цвета. Не по телу коротковатые руки, кривые ноги... Ну, что, вот что он нашёл? А как она сказала? - Два года вот так хороводятся, и соседи знают? – Вот, позор-то какой! Поди смеются над ней? - Мужик налево бегает. Стыдно-то как, ой как стыдно.
Сил не было. Не разбирая постели прилегла на кровать и не заметила, как забылась тревожным сном. Разбудило мужнино чертыханье - запнулся об игрушку, оставленную сынишкой. Быстро поднявшись, метнулась к столу.
- Садись то ли ужинать, то ли уже завтракать - солнце вон всходит. Где хоть задлялся-то так?
- Да с мужиками чуток посидели. Ты уж не серчай на меня.
И приобнять руки раскинул. Не оттолкнула. Прижалась к мужиной груди - запах чужих духов ядовит. Отстранилась.
- Давай садись уж, а то и вздремнуть не успеешь - на смену скоро.
Ополоснув руки, уселся во главе стола - хозяин. Она к ужину расстаралась - пироги с капустой, запеканка картофельная. Села напротив, смотрела с какой жадностью ест муж.
- Проголодался?
- Ну, да. Выпить-то было чё, а вот с закуской мужики оплошали - буханка хлеба на пятерых.
- Не густо.
- Так мужики ведь. Куда нам до вас, до баб.
Врёт и прямошенько в глаза смотрит - никакого стыда у мужика. А она-то, она, вот дура так уж дура: не увидела, не почувствовала за эти годы ничего. Нет, не дура вовсе - любила и верила, и подумать не могла, что муж через год после женитьбы в постель к другой полезет. Он полез, и с другой её, жену свою, обсуждает. Как хоть назвал-то? - Доска плоская? Подержаться не за что? Нашёл с кем обсуждать её, свою жену...
Гимн страны по радио - шесть утра. Как работать будет? - Всю ночь ведь не спал. Надо собрать обед.
- Иди поспи, а я пока еду тебе приготовлю. Не бойся - разбужу.
Говорить дважды не пришлось, и через минуту Саша похрапывал на супружеской белоснежной постели. Дина на плитке обжарила мясо, отварила картошку, достала солёных огурцов, отрезала половину испечённого с вечера калача, всё уложила в сумку - обед готов. Подойдя к кровати, прежде чем разбудить спящего мужа, долго смотрела на его лицо, а оно, раньше родное и любимое, стало вдруг чужим. Коснулась плеча - пора вставать. Смотрела, как он умывается. Ни слова лишнего, ни взгляда, ни намёка на то, что знает о измене.
- Ты какая-то сегодня не такая.
- Не выспалась - волновалась, ждала тебя.
- Так чё волноваться? Куда я денусь? Всё равно дальше дома ведь не уйду.
Фраза двусмысленна. Взглянула - у него ни одна мускулинка не дрогнула.
- Иди - опоздаешь.
И сама к окну, притаилась за занавеской. Пошёл, а на окно любовницы что-то и не взглянул - уж не привиделось ли ей всё это? Не почудилось ли?
- Мама! Мама! Я паснулся!
Крик сынишки вернул из раздумий. Вынув его из кроватки, обцеловала малыша, как ей всегда казалось, пахнущего хлебом. Умыванье-одеванье-кормление под детские прибаутки:
- Водичка, водичка, умой сынульке личико, чтобы щёчки краснели, чтобы глазки смотрели, чтоб смеялся роток, чтоб кусался зубок.
Малыш смеялся, набирая воды в ладошку брызгался, как всегда не очень был рад зубной щётке, но, мужественно открыв рот, вытерпел и эту процедуру. Пока он пытался натянуть штанишки, Дина заправила обе постели. Усадив ребёнка к столу на высокий самодельный стульчик, поставила тарелку манной каши, успевала сунуть ему ложку, пока тот старательно набирая кашу, размазывал её не только по тарелке, но и по клеёнке. До сегодняшнего дня это умиляло, радовало - растёт сынуля крепеньким, умненьким. Счастливой была. Была. Ещё вчера. Что делать? - Уехать? Но куда? Без денег, без родственников - уже давно сирота, без просто знакомых... А, может, это ей приснилось? - Ну, правда ведь: ждала мужа, нервничала, забылась и приснился вот такой сон, страшный сон.
Мысли роились, не давали покоя, не находили выхода - всё-всё было не понятно. Подойдя к зеркалу, долго всматривалась в отражение. Хороша - не хороша? - Не полная, но и не худая, по-девичьи высокая грудь, тонкая талия, покатые узкие плечи, крутые бёдра, длинные стройные ноги - в порядке фигура, да ещё в каком! Рассматривала как будто не себя, и давала высокую оценку не себе, а той, другой, что смотрела на неё из зеркала. А лицо? - Русые, въющиеся волосы в косе уложены корзинкой вокруг головы, под тёмными, почти чёрными бровями большие серые глаза в обрамлении густых длинных ресниц, тонкий, чуть вздёрнутый носик, яркие алые губы чуть полноваты, но нисколечко не портят её красоту. Хороша! Определённо хороша та женщина, что сейчас так же пристально всматривается в неё.
В раздумьях, почти как в полусне, провела весь день. Как будто не она, а кто-то другой, занимался сыном, делал домашние дела, готовил к мужниному приходу ужин, встречал его, пришедшего с работы, подавал чистую рубашку после умывания, разлаживал еду по тарелкам, купал и усыплял ребёнка, и ночью в постели чутко вслушивался в то, что делал муж. А тот, сделав своё ночное дело, с пренебрежением проговорил:
- Ты становишься всё бревнее и бревнее. Что я делаю не так? От тебя сегодня ни ласки, ни таски. В чём хоть дело-то?
И невдомёк ему было - через щель в занавеске чужой комнаты разломилась их жизнь на до и после.
Дни шли за днями, обыденные, похожие один на другой. Со стороны их семья всё так же казалась благополучной, счастливой. Со стороны. Дина стала приглядывать за мужем, наблюдала из-за занавески, когда он выходил перед сном покурить на крыльцо, или садился под окнами перекинуться с мужиками в картишки, изредка забирая сына катал его на раме велосипеда, обвязанной куском старого одеяла, когда утром шёл на смену. Он, казалось, ни разу и не глянул на соседкино окно.
Как-то придя в ближайший магазин за сахаром (наступало время варить варенье, Дина, покупая килограммов по пять, уже наносила в дом почти два мешка: запас лишним не был), увидела навалившуюся на прилавок Олимпиаду - та о чём-то перешёптывалась с продавщицей Сонькой, совсем ещё молоденькой, сопливой девчонкой. Отпрянула, как только увидела входивших.
- Привет, соседка! Чё-та, кажон день по магазинам рыскашь. Неужто Ляксандр большу деньгу заколачиват?
- Большую - не большую, а на жизнь нам хватает.
- Так ясно дело хватат - иначе бы так же, как я бы робила.
И тут же переключилась на ребёнка:
- Ой, а сынок-от у Ляксндра какой ладный да пригожий - весь в папку, такой же люмпопончик... Накось вот конфетку от тёти Липы..
Что так задело - то ли то, что про чужие, не ей заработанные, деньги соседка заговорила, то ли слащавое словечко, то ли то, что потянулась к её, Дининому ребёнку, но отодвинув протянувшуюся с конфетой руку, сказала, как отрезала:
- Не голоден он. Своих конфет в доме в достатке.
Купив сахар и уже выходя из магазина услышала:
- Надо ж какая гордая... Гордая, а сама охлёбки мужнины после меня собират.
Всё стало на свои места - был Саша у соседки. Долго раздумывать не стала - и до этой встречи просчитывались варианты расставания. Решение пришло, и оно, как она думала, было единственно верным: до отъезда надо заработать денег, а сначала, определив сынишку в ясли, устроиться на работу под благовидным предлогом - надоело сидеть дома, захотелось на люди, домашних дел всех не переделать, да и успеет она всё после рабочей смены. Вечером объявила мужу о принятом ею решении, выслушав его доводы, тут же привела свои, и тому нечем было парировать - пришлось принять такое, неожиданное для него, решение. Долго находился в недоумении - ну, вот кто поймёт этих баб, чего же и его жене не хватило?
Вскоре в семье началась новая жизнь - как всегда встав рано утром кормила завтраком своих мужчин, сумку с обедом главе, игрушку для сына в ясли, шла в швейную мастерскую, где стала работать портной - шить умела получше многих, пришедших сюда раньше её. С первой своей зарплаты купила подарки - мужу одеколон с отталкивающим резким запахом "Шипр", чтобы впредь (не дай Бог, конечно) тот отбивал разлучный аромат Липкиных духов, сынишке пару новых костюмчиков "на вырост" - надо приготовиться к отъезду и хотя бы первые года два не думать об одежде, себе отрез шерсти на тёплое платье. Вечером усыпив сынишку, тихо отпраздновали первую получку, и, оказавшись в постели, снова не угодила мужу:
- Бревно! Вот как есть бревно! Дина-льдина...
Сдержалась - не заплакала от обиды, не наговорила всех тех гадостей, что давно готовы были сорваться с языка: всему своё время - подожди, дорогой, придёт твой черёд локти кусать. В работе, да в
заботах о семье время не бежало - летело. До отпуска, что был не за горами, скопила достаточно деньжонок - можно бы в путь трогать, да благоверный больше повода не давал для обид - то ли понял, что палку перегнул, то ли затихарился, почуяв, как зверь, опасность. Начала успокаиваться, и убеждать себя, что всё в семейной жизни бывает, и её мужик не первый и не последний изменяет, и прощённых много, и простивших немало. Саша стал снова ласковым да внимательным - с каждой получки, хоть шёлковый платок на голову да подарит, меньшой каждый вечер выглядывал из окна отца, встречая у порога, подставлял ладошки под подарок от "зайчика".
***
Решил муж соорудить за бараком, аккурат не в далеке от опушки соснового бора баньку: любитель был жарку поддать, попариться. И по зиме, взяв небольшую делянку, напилил и вывез ровненьких, одно к одному, брёвен. Ошкурил - содрал молодую смолёвую кору, с соседом Иваном в два топора вытюкали сруб, а там дело уж за малым было - выкопав траншею, залили фундамент, сбросали на него стены, хорошенько проложив и проконопатив их мхом, стропила да крышу, а печку сложить и дым пустить - совсем дело плёвоё.
В воскресный день попросила мужа приглядеть за мальцом - очень надо было изменить себя, и первое, что пришло в голову - отрезать поднадоевшую косу, купить себе на лето цветастого ситчика да сшить пару обновок, и босоножки бы тоже не мешало прикупить - меняться, так уж меняться. Не хотелось утомлять ребёнка хождением по парикмахерским да магазинам. Не входил в планы мужа день проведённый с мальцом, но ничего - отпустил:
- Ладно, иди уж, присмотрю. На бане сегодня поработаю - пусть со мной в стружке лазит.
Наскоро попив чая, отправилась по своим неотложным бабским делам - сначала в парикмахерскую.
Мастер встретила клиентку неприветливо:
- Ты, девка, часом не сдурела такую красу обрезать, себя оболванивать?
- Стригите уж, а не то к другой мастерице сяду.
- И она не захочет такую гриву портить.
- Ну, не вы, так сама отпластну.
И взяв с тумбочки ножницы начала резать собранные в кулак свои роскошные волосы. Обе женщины только ахнули:
- Ой, что творит!
- Ладно, садись уж. Как стричь-то будем?
- А как мне лучше будет?
- Так с косой уж точно лучше. Ну, ладно, по твоим волосам ходить тебе со стрижкой.
Через час из дверей парикмахерской вышла юная девушка, с коротко стрижеными вьющимися волосами.
Отражаясь в окнах домов, витринах магазинов шла по центральной улице не Дина - шла королева. День был удачным - и ткань новая на прилавок выложена, и босоножки как раз такие какие хотелось, прохожие оборачивались ей вслед. День был радостным - солнце золотило верхушки деревьев, весело щебетали птицы, ребятня носилась в вечных своих детских делах и заботах. Обойдя магазины, возвращалась счастливая - всё, что задумала сделано. Сейчас снова увидит сынишку, будет смотреть в его глазёнки и доставать из сумки обновки, вкусняшки, игрушки.
- Тебе галить, Тимка!
- Лаз, два, тли, четылееее! Я иду скаааааать.
Странно - сынишка бегает без присмотра - во всяком случае что-то не видно поблизости отца. Не заметив прошедшую к дому мать - "галил" и ему сейчас было важнее найти попрятавшихся ребятишек, Тимка продолжал свой "бесконечный" - конечный счёт:
- Лаз, два, тли, четылееееееее...
Мужа дома не было. Положив покупки, пошла за барак - наверное, возится с доделкой бани. Он уже не возился: на полу в стружках, с подолом, задранным до шеи, лежала соседка Липа, а рядом натягивал штаны Сашка.
- Не помешала?
Первое, что пришло на ум. Муж словно окаменел. Соседка же неторопливо поднялась, оправив подол, похотливо глянув на полюбовника, уселась на скамью.
- Поговорим?
- О чём?
- Ты отдай мне мужика - мой он, не первый раз мы с ним так любимся.
Слово-то какое нашла. И ни стыда, ни совести - сидит оголив варикозные ноги. Да. Влепить бы сейчас по этой стареющей, с нарисованными бровями физиономии. Но - нет, не влепить - не из-за кого: чужой мужик растерянно переводил взгляд с одной женщины на другую.
- А я его не держала и не держу, а про ваши "любовные" встречи знаю давно. Не уходила - думала поймёт.
И мужу:
- Ты так ничего и не понял? Семью я сохранить хотела, отца сыну. Не понял. Жаль. Счастья тебе, дорогой, с "не бревном".
Вышла из бани, оставив "влюблённых" решать свалившуюся на них проблему. Нет, у неё не потемнело в этот раз в глазах, не замерло от боли сердце - она была готова, готова уже давно. На улице подозвала сынишку. Умыла, переодела своего замарашку, пока он пил молоко с булочкой, уложила в чемодан вещи, документы, посмотрела сберкнижку - порадовалась: вовремя вышла на работу, вовремя начала откладывать деньги. Им хватит даже не на первое время. Взяв за руку сына, подхватив чемодан, на пороге взглядом окинула комнату. Всё. Они уходят.
- Ты куда это собралась, соседка?
- В отпуск едем с сынишкой.
- А Сашка-ка то чё, дома что ль остаётся?
- Дома. Не отпустили его.
- Ну, в добрый путь вам! А ты нонче другая какая-то, помолодевшая как будто.
- Спасибо.
Не видела, как метался по комнате муж, когда, вернувшись, понял, что оставленная на столе посуда, несколько брошенных на кровать вещей жены и сына, было началом его новой, холостяцкой жизни. Не видела, как спрашивал соседей давно ли ушли жена и сын. Не слышала визгов его полюбовницы, когда он, ворвавшись к ней, поддавал ей с кулака на кулак с криками:
- Вот тебе за "любимся", вот тебе за зазывы да за винцо, вот тебе за мою разрушенную жизнь, за моих жену и сына.
Баба пыталась укрыться от сваливавшихся на неё ударов и пинков, но где там - озверевший мужик кидал её из угла в угол. Кровь забрызгала стены, и Липка уже и не визжала, а лишь скулила. На помощь прибежали соседи, они же вызвали скорую, увели домой Сашку. Приехавший наряд милиции застал сидевшего за столом плачущего без слёз мужика. Его задержали ненадолго - соседка не стала писать заявление на своего полюбовника, видно, рассчитывала рано или поздно занять место Дины. После больницы часто выходила на улицу, как будто напоказ красуясь синяками, но жалости ни у кого не вызывала - осуждали её за распутство, да за Сашкину порушенную семейную жизнь.
***
Автобус, вздрагивая на ухабах, катился по просёлочной дороге. Ехать пришлось не близко - уходя уходи, вот потому-то Дина и уезжала навсегда из той прежней счастливой и несчастной своей жизни. Сынишка мирно посапывал на коленях, на носишке - капельки пота, из-под панамки мокрые прядки волосиков, румянец во всю щёку: умаялся. Смотрела с умилением - её это, кровиночка, сейчас только её. На место прибыли через две недели - с автобуса пересели в поезд, и под мирный перестук колёс проехали пол-России. Она не хотела возврата к прежнему и потому уезжала навсегда. Когда-то, ещё учась в школе, увидела на карте название - Муром и вспомнилось оно не враз, когда раздумывала о месте переезда: решила - чем дальше, тем лучше.
На новом месте сняла комнатку у одинокой старушки, внешне напоминающей старуху-крысу из сказки про Дюймовочку. Та оказалась совсем не вредной, и сама предложила прописать Дину с мальцом. Вскоре в милицию поступило заявление об утере паспорта гражданкой Диной Синицыной. И, уже во вновь полученном, она не была замужней, на алименты подавать не стала - не должен знать бывший муж, куда исчезли его жена и сын. Определив Тимку в детский сад, вышла на работу - приняли кассиром в кинотеатр. И покатились дни женщины-одиночки с двумя детьми: через пять месяцев после бегства от мужа Дина родила дочь Варю.
***
Из-за угла барака выхромала согнувшаяся в три погибели старуха. Что-то знакомое увиделось в ней... Догадалась - на морщинистом, как будто сложенном в глубокие складки, лице - кривоватой чёрной линией нарисованы брови, малиновый, почти "клоунский" румянец - ой, да это ж соседка-разлучница Липка! А та, подковыляв на старческих, уже почти негнущихся ногах, кряхтя опустила своё грузное тело на скамейку рядом с Диной.
- Чё сидишь, молодуха? Пристала али ждёшь кого?
Взгляд цепкий, колючий. Не узнала? Или тоже ищет и хочет понять, где приходилось видеть эту пожилую, увядающей красоты, женщину? Молчала, думала - отозваться, сказать кто она или нет? А та прицепилась:
- Вроде как видала я тебя уже. Знакома ты как будто.
- Знакома, Липа, я тебе. Знакома.
- Динка, не то? Гляжу, что видала уж бабу, а вот сразу-то и не признала. И ты постарела. Правда, ничё так-то и сейчас ищо хороша. А я ведь всё покаяться хочу: Сашку-то твово я к себе притянула. Как вышло? Да как-то ночью со смены шёл, присел с мужиками выпить, да задремал. Те уж домой все подались, а он всё головой поникший сидит. Тут вот я пригодилась - вышла, да к себе его и завела, а там уж не удержалась, сама его раздела, да рядом прилегла, а он в ночи-то сначала и не понял кто под ним подмахиват, а уж потом и остановиться не мог - сладко ему стало. Мужику-то ведь не так краса наша нужна, мужикам совсем друго надо. Долго апосля не заглядывал, да опять со смены ночной шёл, а я на улице бельё вешала - много стирать вечером пришлось. Вот и слово за слово, да зазвала его винца испить. Ну, уж потом, как лето настало - так я к яму в обеденный перерыв ходила. Он выйдет, а там и под забором дело слаживали, али под кустом каким.
Липа ударилась в воспоминания, ей хотелось хоть кому-нибудь поведать о своей прежней привязанности, и невдомёк было, что рассказ не ласкал Дининого слуха, хотя ей и любопытно было понять, как тогда муж обзарился на ничтожество, сидевшее сейчас рядом. Не перебивала.
- А как тогда ты с мальцом-от сбежала, так Санко-то меня шибко прибил. Милиция приезжала, да я не стала писать на него - и так пострадал он, без семьи из-за меня остался, да и так подумала, что один-от и вовсе ко мне привяжется, и жить с им начнём. Да не вышло...
- А, что так?
- Чево?
- Да спрашиваю - почему не вышло-то?
- Так куда мне против её, Динки-то. Она знашь кака красивая была, да и хозяйка справная, да и мальца он, Ляксандр-то, шибко ведь любил. Он ведь выл тогда в своей фатере, как есть волки воют, так и он так же завывал. Думали, что вовсе рехнётся. Ой, да чё я про тебя, да и тебе же говорю-то: сама небось знала цену своей красе.
- Нет, не знала. А с ним-то что потом случилось?
- А ничё и не случилось. Погоревал годков так с пяток - всё, думаю, тебя с мальцом дожидался, а потом привёл к себе в фатеру другу бабу, да куда ей противу Динки. Кости да кожа, да облезлая кака-то вся.
Липа говорила о женщине так, как будто сама слыла первой красавицей в околотке. Говорила с неостывшей злобой к той, что заняла её, Липкино место, возле чужого мужика.
- А сейчас он где? Жив иль нет?
- Живой, чё ему сделается. Скоро со смены придёт. Он ведь так и живёт в своей фатерке. А ведь давали ему с удобствами - не захотел, наверно, всё вас с мальцом ждал. Думал поди, что вернётесь.
- Один живёт?
- Один. Та баба-то недолго с им прожила - ушла к дочерям - те понарожали, так водиться к им и подалась. Ну, ладно, отдохнула я, поковыляю к себе. Хошь, дак заходь ко мне - посидим, повечерям, настойки выпьем, поговорим да поплачем.
- Да, нет - спасибо тебе за приглашение, но не затем я сюда наведалась.
- Так знамо дело не ко мне. Прощевай покеда.
- Прощай.
Не было ни зла, ни обиды на эту скрюченную годами разлучницу. Старуха с кряхтеньем поднялась со скамьи, поковыляла к соседнему подъезду...
***
Сидеть в одиночестве долго не пришлось - пацанёнок лихо притормозив возле, попросил покараулить велик, пока он забежит к дружку.
- Иди. Покараулю.
- Спасибо, бабушка! Я быстро!
Ну, вот и бабушкой уже стали чаще называть. Старость не за горами.
Мальчонка вприпрыжку побежал к подъезду. Совсем недавно она вот так же прыгала, бегала, занятая своими неотложными девчоночьими делами.
Осеннее солнце не обжигало - ласкало теплом. Лёгкий ветерок едва шевелил зелёную листву разросшейся сирени, подкатывал к ногам опавшие листья берёзы. А так ли надо было тогда уезжать? И надо ли было обрывать ту прежнюю, семейную жизнь? Мальчишки вывели из подъезда ещё один велик, осмотрев колёса, подкачали шины, и не забыв сказать - "спасибо, бабушка!", весело закрутили педалями, то и дело обгоняя друг друга. Бабушка. Конечно же - уже она самая и есть. И, грустно улыбнувшись самой себе, снова погрузилась в воспоминания.
Что заставило очнуться? Как будто кто-то шепнул - не проспи. Обернувшись, уже не могла оторвать взгляд от высокого седовласого мужчины, не спеша вышагивающего по тротуару. В какой-то момент её взгляд, как будто пригвоздил того на месте, а потом Саша рванулся к ней. Бежал, как мальчишка из их далёкого детства, бежал, чтобы, приподняв со скамьи, прижать к себе любимую женщину, как самую великую ценность. Двое смеялись, и плакали, и что-то говорили друг другу наперебой. И он, наконец-то опустив на землю Дину, целовал солоноватые щёки, глаза, и прижимал, прижимал к себе так, словно боялся, что та вдруг исчезнет, растает как видение, так, как не раз ускользала из его объятий во сне.
***
За окном сгущались сумерки. Отблески заката переливались сиренево-алыми красками, окрашивая дремлющий городок. Света не зажигали. Сидели напротив за чашками давно остывшего чая. И куски торта (муж, взяв слово, что Дина не уйдёт, а дождётся его обязательно - быстро сходил в магазин на соседнюю улицу, купил бутылку какого-то красного французского вина, когда-то любимых ею конфет "Птичье молоко", рядом в киоске - букет ярко-алых роз) так и лежали не тронутыми на тарелках, вино застыло в бокалах, и розы навевали едва уловимый аромат. Обоим было что сказать друг другу, но они молчали: ошеломление встречи прошло, и сейчас надо снова попасть на одну волну - прервать молчаливый разговор.
- Как ты жила все эти годы?
Хотел добавить "без меня", не стал - поймёт, что хочет знать. Подняла бокал - за встречу! Хрусталь зазвенел колокольчиками. И тогда (она никак не может забыть) обрывистый звон стаканов. Глоток-другой...
- У тебя есть свечи? Зажги.
Колеблется пламя. Рубиновое вино в бокале, на губах его терпкий вкус. Что рассказать, о чём умолчать? И надо ли? Ведь ждёт... С чего начать? С отъезда из этой вот комнаты? Или начать с того, что было чуть раньше - в бане? Дело, конечно, прошлое, но почему-то всё это было, как будто вчера. Тишину нарушил скрип открываемой двери, и в комнату захромала Липа.
- Ну, чё, как встренулись-то?
- Ты как будто из окна не видела?
- Видала - так-то на людях: показуха всё, а вот щас-то как оно?
И не приглашённая грузно опустилась на стул.
- Налей уж что ля и мне чуток.
- Обойдёшься. Не для тебя здесь стол накрыт.
- До чего ж ты, Санко, злой.
- Иди - не порти нам встречу.
Но Липа не унималась.
- Знашь, Дина, как он меня тогда избил? Сидеть бы ему в тюряге, да сжалилась - думала вот вернётесь с сынишкой, а папки-то вашего и нет.
И слезу пустила, и носом швыркнуть не забыла - жалостливая благодетельница.
- Не потому ты заявление на меня не написала - рассчитывала место жены занять, а не вышло: как была потаскухой, так ей всю жизнь и прожила.
Смотрела на эту тихую, почти беззлобную перебранку бывших "полюбовников" и не было ненависти, и уходила горечь, что, казалось, навсегда засела в душе.
- Налей ей, Саша. Чего уж теперь спорить и что-то доказывать: жизнь прожита. Налей.
Тот, достав из серванта бокал, наливал непрошенной гостье вино.
- Да, не жадись - полон наливай. Краёв что ль не видишь?
- Налей ей полный - пусть выпьет.
Липка, обхватив бокал пятернёй, никого не ждала - махом заглотив вино, утёрла рукой малиновые губы. Размазанная помада придала ей, и без того клоунского вида лицу, что-то между смешным и порочным.
- Ещё плесни. А, можа, водочка есть? Так я бы лучше её хлебнула.
Саша вопросительно глянул на Дину - налить? Та кивнула - наливай. Появившаяся на столе бутылка водки порадовала соседку.
- Тока не в рюмку - давай в энтон жа фужер. Ну, чё, соседи, давайте что ли уж за встречу тяпнем по маленькой. И, не чокаясь, заглотила содержимое.
- Выпила? А сейчас иди к себе. Видишь - нам надо побыть вдвоём. Иди.
- А чё вам щас вдвоём-от делать? - Уж кончились поди "делалки". Да не взбуривай - не взбуривай: подалась я домой. Сидите ужо тут. Кряхтя, и чертыхаясь, тяжело поднявшись, поковыляла к двери. Саша, заперев за гостьей дверь, прошёл на кухню. Стыдно было за этот визит и обидно - не выйдет разговора, точно не выйдет. В комнате у окна стояла Дина и, тихонько посмеиваясь, смотрела, как соседка медленно, черепашьим темпом, ползла к своему подъезду. Тихо подойдя, приобнял за плечи. И не стало тех прожитых друг без друга лет - в комнате были молодые Саша и Дина.
Утром он проснулся от доносившегося с кухни позвякивания посуды, аромата кофе, вкусно пахнущего мяса. Сладко потянувшись, снова уткнулся в подушку и провалился в солнечный и радостный сон. Спал крепко. Дина, как прежде, вымыла пол, чтобы не будить мужа шумом пылесоса - выколотила на улице дорожки, вымыв посуду - оставила обтекать на полотенце, в комнате накрыла стол - проснётся, а завтрак на столе. И ушла. Хотелось пройтись по улочкам городка, побывать на рынке, в магазинчиках, что рядком расположились на главной улице, на первых этажах старинных особняков красного кирпича. Снова вдохнуть тот напоённый осенней свежестью воздух. Городок ничуть не изменился - всё те же улицы, дома, мостовая в центре, вековые липы вдоль дорог. Поторговавшись на рынке, купила молока, творога и сливок - слепить вареников, прошла к овощному ряду - редиска, лучок, укроп, огурчики, помидоры - на салат.
Вернувшись, застала навзрыд плачущего Сашу. Объяснения не нужны - поняла: подумал, что снова, как тогда, много лет назад она уехала и уже навсегда. Ждал, все эти годы ждал, когда появится она, его Дина с сынишкой на руках, и всё снова будет, как раньше. И вот уехала. Не слышал, как вошла, вздрогнул от прикосновения.
- Что ты?! Ну, что ты?! Я здесь. На рынок ходила.
Обхватив жену, ещё не скоро успокоился, но слёзы, выплеснувшиеся с болью, примирили и время, и их. Дина, как ребёнка, умывала ему лицо, приговаривая, как когда-то сынишке: "Водичка, водичка, умой Саше личико..." Плеснув ему на спину убежала в комнату и, встав за столом, смеялась над попытками мужа выловить её.
- Саша! Сашка, ты что?!
Из ковша, через стол, выплеск, и пока в растерянности (не ожидала такой выходки) обтирала лицо, муж, схватив её на руки, закружился в вальсе, как тогда на, их первом в жизни, школьном балу. И песню напевал ту же - "Плавно амур свои волны несёт...". Счастливая, прижавшись к любимому, нежно касалась его щеки губами.
***
Что было после бегства? Что рассказать, что утаить? Или всё, как на духу? - Не ему судить, не ей перед ним отчитываться. Как жили-были в старинном городе Муроме? К душе он пришёлся - как будто здесь и родилась. Работала в кинотеатре, сынишку в садик, а дочку в ясли отдала. Подросший Тимка все вечерние сеансы в кинобудке проводил - нравился ему, не сильно-то разговорчивый, киномеханик. О чём они там беседовали под стрёкот киноленты? - Не спрашивала - Тимка становился взрослым, появлялись секреты. Варюшку с собой в кассу брала - та или рисовала, или же читала по слогам книжки-малышки. Продав билеты на последний сеанс, шла с ребятишками домой, там, умывшись и поужинав, они засыпали под придумываемые матерью сказки, в которых чаще всего были два героя - мальчик Акмит и девочка Ярав. Выросшие поняли, что это они путешествовали из вечера в вечер в разные сказки.
Однажды Тимка попросил:
- Мам, а давай дядю Петю позовём к нам в гости?
- Зачем?
- Так чай попить, поговорить.
- Каждый вечер в будке у него и не наговорились?
- Да, мама, я хочу, чтобы ты присмотрелась к нему - мужик-то он вроде ничего.
- Ой, Господи! Разговоры-то у тебя какие!
- Так, что - можно я его позову?
- Ну, зови уж, раз так тебя приспичило.
И в понедельник, когда в кинотеатре был очередной выходной, Пётр вошёл к ним в дом. Вошёл, чтобы остаться надолго. Жили спокойно. Правда, когда муж решил повоспитывать пасынка, остановила, как отрезала:
- Не смей кричать на него. Сын мой, и я, слышишь? - Только я могу на него повысить голос. Моих детей я буду воспитывать сама.
Сказала, как отрезала. Пётр, обидевшись, промолчал с неделю, но она привыкла к его "уходам в омут" и нисколечко не переживала - уйдёт по-настоящему, так и скатертью дорога: жили без него и ещё проживём...
***
Время летело. Зимы сменялись вёснами, лето - осенью. Мели метели, лили дожди, сияло солнце. За прожитые годы так и не смогла, не сумела повернуться душой к новому мужу. Жалеть-жалела, но не любила. Человеком был не плохим - не скандалил, не пил, с ленцой, правда: поспать любил, работы домашней для него словно и не было - в упор её не видел: ремонт ли сделать, во дворе что-то подправить, не его это дело. А вот на болезни жаловался. Сначала Дина, принимая за чистую монету мужнины болячки, оберегала, чтобы при "сорванном животе" и ведра не поднимал, но со временем поняла, что изнежен Пётр, изнежен ещё матерью. Та вкалывала на швейной фабрике по сменам, после - домашние дела в неблагоустроенной квартирёшке, да грибы-ягоды по лесам собирать. Хваталась за всё, словно семижильной была, а сынок спортом занимался - по теплу просто беготня, по снегу - на лыжах.
В тягость он Дине был, но характер у неё такой, что уйти без весомой причины не могла, а эти его выходки можно было пережить. Детей воспитывала в уважении к отчиму, чтобы ценили, знали, что он их растит. Глупо, конечно, но так замаливала свой грех перед Петром - тогда ещё сказала, что детей ей больше не надо. Не нравится - пусть другую найдёт. Не ушёл - удобно с ней жить: всё сама знала, могла. Так и жили.
Подрастали дети, а с ними вместе росли и заботы, и беды, и радости. Варя-Варя: только жить начала, а судьба хлестанула наотмашь. Это с потолка взрослого, умудрённого жизнью человека, проблемы детей всегда легко разрешимы, а им-то каково пережить навалившееся? Как вынести душевную боль? Как залечить душевную рану?
***
Осень. Вечер. Дождь. Ветер бросает на оконные стёкла листья берёзы. Темнеет быстро. Устала ждать. Когда? Ну, вот когда уже он появится? Давно пришёл пригородный поезд. Наверное, как всегда, в субботний вечер баня. Сидя у окна, всматривается в чернеющее небо. Сквозь тёмные тучи грустно смотрит на землю луна. Показалось или правда кто-то промелькнул вдоль палисадника? Не показалось - с порога:
- Здрасте! А Варя дома?
- Дома, дома. Проходи. Варька, жених пришёл. Встречай.
Приветливо говорила копошащаяся на кухне Дина. Ставила на плиту чайник, доставала к чаю варенье и баранки: гость долгожданный - неделю не заглядывал.
Встала в дверном проёме.
- Никакой он мне не жених.
Улыбнулся широкой белозубой улыбкой, скинув куртку на вешалку, пригладил волнистые волосы.
- Жених-жених, не спорь со старшими.
Вошёл в комнату. Схватил в охапку.
- Ждала?
Выдохнула:
- Да.
- Я соскучился. Очень.
Целовал нежно и жадно. Коснулся груди. Мурашки по коже. Убрала руку - не надо. Настойчив - целовал и обнимал так, что невозможно было вырваться из крепких рук.
- Пашка, не надо. Ты что?
- Люблю тебя. А ты?
- Да.
- Что - да?
- Люблю.
Проговорила вслух то, что уже не один день крутилось в голове. Так, не так ли? Не знала наверняка.
Сказав - поверила сама, что да - любит. Иначе как назвать ту грусть, что приходит вечерами, когда, закрывшись в комнате, подолгу молча сидит у окна, всматриваясь в темноту улицы - вдруг случится чудо, и он придёт.
Позвали на террасу пить чай.
- Холодновато, правда, но чай горячий - не замёрзнем поди.
Смеясь приговаривала Дина, накрывая стол белой скатертью. На середину пузатый самовар с заварником под куклой-грелкой, вокруг - салатового цвета чайные пары, варенье, баранки, мёд.
Расселись. Отчим поставил графинчик домашнего вина - чтобы не продрогнуть.
- И чего вот вздумалось переться в такую холодрыгу на улицу чаи распивать?
- Молчи уж - чай сейчас не замёрзнешь. Смотри, Варька, у отца вроде как сосулька появляется.
За столом весело и шумновато - домашнее вино развязало языки.
- Что, Пашка, глянется наша Варька?
- Па, ну чего ты, а?
- Молчи, Варюха, я дело спрашиваю. Папка я тебе или нет?
- Да, папка-папка, чего ты?
- Так и не лезь тогда, когда не с тобой говорю.
И снова к гостю:
- Ну, так чё молчишь? Если шутковать с дочкой надумаешь ноги повыдёргиваю - для хорошей жизни её ростили, не для худой.
- Люблю я её.
- Во как! Слышь, мать? - Любит. А чё сватов не засылаешь?
- Так в армию мне нынче - повестка пришла.
Молчание, повисшее на террасе. Лёгким порывом ветра качнуло старинный абажур, и свет то выхватывал лица сидящих, то упрятывал в ночной сумрак. Варька сидела оглушённая известием. Крутилось - почему сразу не сказал? Обида сдавила горло - заплакать бы, но нет - ни за что. Какими же пустыми будут эти два года без него.
- Варь, пошли погуляем напоследок, а?
- Пошли.
Долго ходили по ночным улочкам. Разговаривали. Целовались. Всё старался залезть под блузку. Останавливала - не надо.
- Может, ко мне зайдём - погреемся?
- Пошли.
Родители спали. Тихонько прошли в Пашкину комнатку. Включил радиоприёмник, а там музыка, сжимающая сердце. Позвал танцевать. Тихо двигались две тени на стене.
- Варенька, ты дождёшься меня?
- Да.
- Будь моей женой?
- Когда вернёшься?
- Нет - сейчас. Я хочу быть уверен, что ты меня дождёшься.
- Глупости всё это - я и так дождусь без этого.
Жаркий шёпот, объятия, поцелуи. Повалил на кровать, рука под юбку. Оттолкнула:
- Не трогай меня! Ты слышишь? Не смей!
Схватив пальто выскочила из дома. Он следом. Догнав, сжал в объятиях.
- Ты что, Варюха?! Это же просто проверка.
- Проверка говоришь? Ты же гад! Не прикасайся ко мне.
И в ночи торопливые шаги - бежала домой, не видя дороги - слёзы застилали глаза.
- Вот, подлец!..
Мать, встретив дочь на пороге, ни о чём не стала спрашивать: надо - сама расскажет. И Варя выложила всё, что произошло этим вечером. Дина, слушала молча, держа ладонь дочери в своей. Разве горе это? - Нет, доченька, это лишь преддверие горя. Пусть больше его в твоей жизни не будет.
И ещё долго они, сидя на кухне тихонечко переговаривались, пили чай. Косой дождь хлестал в окна, а на стёклах листья берёзы лепились в странный узор...
Месяца через три подружка Людка, пряча глаза, сказала, что получила от Пашки письмо. На недоверчивый Варькин взгляд вытащила из кармана мятый конверт - знакомый почерк.
- Если хочешь - прочитай.
- Я не читаю чужих писем.
- Да ничего тут такого - я же тебе разрешаю - читай.
- Нет.
- Ну и вредная же ты!
- Какая есть. Прости. Мне пора.
Пашка не вернулся из армии - служил на дальневосточной границе. Остров Даманский. Там и погиб.
***
От дома осталась одна стена. Самолёт, сбросив бомбы, пошёл на разворот. Видела, как после взрывов взлетела земля, куски какого-то строения. Прятаться было негде, да и поздно. Прижавшись к стене, с ужасом ждала конца. Очередь над головой. Посыпалась кирпичная крошка. В очередной раз самолёт уходит на разворот. Поняла, что всё - конец. В кабине, низко подлетавшего самолёта - лицо лётчика в гермошлеме. Не закрыла голову руками, не зажмурила глаза. С ужасом ждала неизбежного. Последние секунды. Последние на земле.
Очнулась, неожиданно вынырнув из сна. Сердце бешено колотилось. Не хватало воздуха. Сев на кровати, ещё долго приходила в себя. Хорошо, что это был всего лишь сон. Просто сон.
Облака, как отара кудрявых барашков, бежали по небу, бежали по земле, отражаясь в огромных лужах. Открыла окно. В комнату ворвался птичий гомон. Весна.
Пережила тогда дочка удар судьбы - время не лечит, но притупляет боль. И жизнь продолжается. И дни бегут за днями, и колесо судьбы поворачивается, и обод снизу медленно ползёт вверх. Встретила Варюшка паренька - доброго и заботливого, а самое главное - любящего. И время пришло замуж выходить. Что-то там ждёт её впереди? Как сложится жизнь? - Была бы только счастливее её, Дины.
***
А Саша ждёт. Протянув руки через столик, взял в руку её ладонь. Почувствовала - не верит, что не исчезнет, не оставит его снова один на один с болью. Что рассказать ему? Всё то, чем жила эти годы? С чего начать?
Жизнь в городке текла потихоньку, не спеша, как всякая жизнь во всех малых российских городках. Жили, казалось бы, дружно. Муж-тихушник изредка взбрыкивал - пытался показать кто в доме хозяин, но, смеясь над этими потугами в душе, могла так окатить взглядом, что тот утихал и, бурча себе под нос, выдвигал своё тщедушное тело во двор, где, бесцельно переставив лопаты-грабли, садился на своё излюбленное место - нижнюю ступень крыльца. О чём он думал в эти минуты? - Кто его знает. Потом кто-нибудь из детей, чаще всего Варя, выходили, звали к столу, и тот, "обиженный, униженный и оскорблённый" садился к столу на место хозяина. Хозяин. Никакой был хозяин: все дела в доме и во дворе проворачивала она с детьми. Ни разу никому не пожаловалась на "никакошенького" мужика: не поймут люди - с двумя детьми её взял, а ей, вишь ты, не ладно. Так и жили: она вся в заботах о детях, о нём, о доме, а он, чаще всего "больной", как будто стоял в сторонке и выжидал своего часа. Не зря, ой не зря тогда сравнила Петра с гюрзой.
О сыне рассказать? - Тимка рос послушным ребёнком, учился хорошо, изредка сцеплялся с соседскими мальчишками, но кто в детстве, хоть разок не подрался? Способный: из рук ничего не падало, в отца пошёл. Одно плохо - закончив десятилетку, учиться дальше не стал, а, получив права, заколесил по области - грузы разные возил. Где, на какой дороге встретил Марину? - Привёл как-то вечером домой.
- Мама, помощница тебе, а мне жена.
Тихой, скромной девчонка ей показалась. Ну, что ж раз сыну она годна, то и ей надо как-то быть с ней поласковее - чужой человек как-никак, ненароком и обидеть можно. На ноябрьские сыграли свадьбу, а в конце января родилась внучка. Жалела сноху - ночами сама вставала к плачущему ребёнку, перепеленав, подолгу ходила по комнате, напевала колыбельные.
Утром чуть свет готовила завтрак, замешивала тесто на пироги, ставила вариться мясо, после варила суп, второе, чтобы вовремя подать к столу. Разбаловала: как стали молодые жить самостоятельно (квартиру сняли), так и затрещала их семейная жизнь по швам. Сноха не спешила ни еду приготовить, ни дома прибрать, а как-то пришлось Дине мыть внучку в бане, раздела малышку и заплакала - как из концлагеря ребёнок, рёбрышки торчат. Варя тогда успокоила.
- Не плачь. Пусть они возвращаются. Откормим Лику.
Вернувшись, сноха всё так же продолжала спать до обеда, не касаясь домашних дел. Как будто царских кровей девка. Дина, приготовив завтрак, уходила на работу. Варя, проснувшись, поднимала племяшку, умывала-одевала, причёсывала, кормила, выводила гулять, а Марина спала.
Как-то дочь сказала:
- Мама, я её ненавижу. Мне постоянно хочется её ударить. Понимаю, что так нельзя, но, мама, ты даже не представляешь какая это тварь.
- Всё я представляю, но она чужая здесь. Я тебя поругаю, и ты тут же меня простишь и забудешь, а она - нет.
- Ну и пусть. Надо же её как-то заставить заботиться о своей семье.
- Надо, но пусть сама поймёт. А вот с Тимкой надо поговорить.
Состоявшийся разговор был истолкован так: мать лезет в его семью. Не видел очевидного. Больше Дина разговоров не заводила - ни к чему. Рано или поздно сам всё поймёт. Он понял. Уехав в соседнюю область, вскоре завёл новую семью, но и там что-то не ладилось. Всё чаще стал звонить по телефону, рассказывал о работе, о новых знакомых и как-то обмолвился - тоже не лучше первой попалась. И там двое ребятишек. Съездить бы к нему, да поможет ли это... Ох, правда ведь говорят: маленькие детки - маленькие бедки, а большие дети - большие и беды.
Смотрела на мужа (не в разводе ведь они, а, значит, муж он ей): седина вон на висках, морщинит лоб - не было раньше такого, пуговица у рубашки вот-вот оторётся - пришить бы надо. Обвела взглядом кухоньку - чайник надо поставить, да блинков испечь - завела на них ещё утром. Вытянув ладонь из его руки, тяжело поднялась со стула - что-то сердце прихватывает. Побледнев, осела. Муж засуетился вокруг, забегал, теряя сознание слышала, как звонил на скорую, кричал, что человек умирает, что с сердцем плохо...
***
Очнувшись в больничной палате, увидела, как наклонившись к тумбочке, положив голову на руки дремлет Саша, на соседней кровати лежит под капельницей старушка.
- Ну, слава Богу! Очнулась, милая! А мужик-то от тебя ни на минуту не отходил, всё руки тебе целовал, да просил не уходить.
Дина улыбнулась вскинувшемуся мужу.
- Динка, моя Динка! Как я переживал за тебя!
И, выглянув в коридор, позвал дежурную сестру. Та вплыла в сероватого цвета халате, кокетливо поправив выбившуюся из-под косынки прядь, всё так же величаво подплыла к кровати, измерила давление, пощупала пульс, после повернувшись к тумбочке нюхнула цветы.
- Прелестно. Ах, как прелестно! Не всякий мужчина, вот так-то.
И не закончив фразы вынесла себя из палаты, прежде оценивающе глянув на Александра. Дину резанул этот взгляд - взгляд явно одинокой женщины.
Начались дни выздоровления. Саша уже не дежурил сутками возле неё - надо работать, но каждый вечер приходил с чем-нибудь вкусненьким, и не успевали увядать в вазе на тумбочке любимые белые хризантемы. Бесконечные капельницы, уколы. Палата с голубыми панелями. Белый потолок с желтоватыми пятнами - когда-то протекала крыша.
Мысли. Бесконечное роение их не давало покоя - была у финиша. Где-то слышала, что, когда мёрзнут дельфины - они начинают вращаться вокруг собственной оси, согревшись, пускают в центр слабых дельфинов. А она не дельфин - она просто женщина. Преданная близкими не раз, она не могла согреть себя, а тем более других - льдинка не даёт тепла. И сможет ли Пётр отогреть её, спустя столько лет? Снова уехать? Куда? - Одна. У детей семьи. Остаться? - Не знала, как поступить. Думы одолевали, не давали уснуть. Оживлялась, когда приходил муж. С собой в палату, пропахшую лекарствами, заносил запахи прелой листвы, свежесть дождя, вселяя радость обновления, надежду на лучшее, готовность ещё раз круто изменить свою жизнь.
***
Из больницы настояла пойти пешком - хотелось надышаться, напиться пьянящим осенним воздухом. Шла медленно, держа мужа под руку, иногда останавливалась или просто передохнуть, или полюбоваться на, оставшееся высоко на ветке, краснобокое яблоко, на играющих детей. Всё! Вспомнила, что не сказала мужу самого главного.
- Саша, а у меня ведь, кроме Тимки, есть дочь. То есть не у меня - у нас с тобой.
Новость прозвучала ошеломляюще. Остановился. И первое, что пришло на ум:
- Как ты её назвала?
- Варя. Варюха-Горюха. Ей сейчас двадцать семь почти. Замужем.
- Подожди - почти двадцать семь. Так это что - выходит моя дочь?
- Твоя. Ну, и моя тоже. По совместительству.
- Динка, я хочу их видеть! Я хочу видеть моих детей. Мы поедем к ним, как только ты окончательно поправишься. Договорились?
- Смешной. Договорились.
Дома тепло и уютно. Небольшая печка не остыла с вечера. На столе в хрустальной вазе букет роз, бутылка красного вина, ваза с фруктами, любимые конфеты - торжественный случай.
- Диночка, приляг пока, а я тут стол накрою. Полежи.
Приговаривая, помог снять плащ, туфли, прижал к лицу косынку - кажется, что всё тот же тончайший аромат её духов. Нежно подняв на руки, перенёс на постель, заботливо подправив подушки, коснулся щеки поцелуем.
- Ты лежи. Я всё сделаю сам, тем более что всё давно готово - только разогреть.
И захлопотал на кухне. Лежала, смежив веки, сначала наблюдая за мужем, потом забывшись умиротворённым сном. Была дома. Не одна. С мужем. И, казалось, не было тех разлучных десятилетий.
Проснулась, когда уже смеркалось. Серая мгла осторожно вползала в окна. Пётр сидел рядом с кроватью.
- Проснулась, любимка моя. Пойдём к столу. Кушать подано, сударыня!
- Дай хоть умыться. Пропахла вся больницей.
- Может, в бане ополоснёшься? Я протопил.
- Ополоснусь.
Банный дух с запахом берёзового листа, с лёгким дымком, тепло без жара. Сам раздел, как будто она была маленькой, сам мыл, приговаривая, как когда-то бабушка.
- Исхудала совсем с этой больничкой. Вот только что рёбра наружу не торчат.
- Петя, а поддай жарку. Погреться хочется.
- Не надо тебе пока в жарку-то. После, как выздоровеешь, хоть каждый день парить тебя стану.
Ополаскивал тоже с бабушкиной присказкой - "как с гуся вода, так с Динушки худоба".
И она уменьшалась, уменьшалась и становилась маленькой девчушкой, совсем маленькой Динкой-льдинкой.
Ужинали при свечах. Их свет колебался, оживляя на стене две тени - мужскую и женскую.
Говорили о многом, и молчали подолгу, но тишина не угнетала - успокаивала, убаюкивала. Уснули далеко за полночь - она лежала на его руке, и он, боясь вспугнуть этот хрупкий сон, так и пролежал-продремал всю ночь.
***
Утро встретило тусклым солнечным светом, еле-еле пробивающимся сквозь, нависшие почти над домами, тучи. Ветер, разметав их по небу, дал солнцу засиять, засверкать на куполах стоящей неподалёку церквушки, после, словно опомнившись, собрал их вместе, и на весь день зарядил нудный, моросящий дождик. Капли долго не стекали по оконному стеклу - они, как слёзы в глазах, сначала застывали, а потом, сбегая одна к одной, пролились горечью предвкушения холодов, грядущих морозов, метелей и вьюг. Так осень прощалась с городком.
Вечером, когда они уже сидели у телевизора, нежданно-негаданно разразилась гроза. И дождь не плакал ручейками слёз - стучал в окна, хлестал, обрывая листья с берёзы, выбивал барабанную дробь на железной крышей.
Дина, с детства боявшаяся грозы, сидела прижавшись к мужу, каждый раз испуганно вздрагивая при всплеске молний, при очередном раскате грома.
Саша, обняв свою "бояку", рассказывал как прошёл день, какой нерадивый работник принят на работу - глаз да глаз за таким нужен, смеялся на очередной выходкой цехового Кольки-шута - ни один день не обходился без его приколов, в этот раз демонстрировал повадку нормировщицы (та и без него вызывала своим жеманством улыбку, и Колька передал её манеру поправлять волосы, походку, завершающе выдал, что "знаете, мне с Вами Николай Ильич работать очень комфортабельно", уведя в сторону глаза), и мужики катались от смеха чуть ли не по полу. Скоморох, да и только. Не вникая в смысл, слушала голос своего родного мужчины, не думая ни о чём, душой понимала, что счастье оно именно вот такое - тихое, светлое, нежное.
***
Утром Дина, проводив на работу мужа, начала уборку с окон. Солнце, словно обмытое ливнем, сияло радостно, бросая лучи на увядающую траву, стены домов, снующих на тропинке воробьишек. Не грело, но всё равно было радостно от этого вселенского света.
Разбрызгивая дорожную грязь, протрещал милицейский мотоцикл, нарушив обычную дворовую жизнь. Минут через пять через приоткрытое окно услышала тревожные голоса и увидела хромающего дворника Митрича с топором в руке. Из соседнего подъезда вскоре раздалось тюканье, треск ломающихся досок. Что там? Высунувшись из окна, увидела, как на тротуаре собирается народ, и все о чём-то тихо сообщают вновь подошедшим. Не выдержав, спустилась вниз и ей, подошедшей к толпе, тут же с ходу отрапортовала жена дворника, зловредная (ещё смолоду была на язык мастерица) Зойка:
- Липка-то окочурилась, и видать давненько уже. Вовка с Ленкой ужо какой день запах тухлятины чуяли, а невдомёк было, что соседка ихняя копыта откинула.
Кто-то из женщин попытался остановить бабу:
- Ты что? О покойной-то так разве можно?
- О Липке можно: сколько горя от ей жизнёнки люди натерпелися. Вон Дина с мальчонкой и Сашка. Какую семью-то порушила тогда, кол ей осиновый воткнуть ба. Да и к твоему тоже она пристраивалась. Так-то вот.
Не унималась никак Зойка. И вдруг все потихоньку начали говорить, что ведь и, правда, препоганая Липка баба была - и выпить любила, да и на мужиков страхолюдина вешалась, и голышом на сарай лазила загорать, и всё ничё ей было, ни стыда и ни совести. Дина не стала обсуждать и вспоминать с ними прошедшее, не стала ворошить пережитого - ни к чему всё это. Отойдя к скамье, возле своего подъезда присела отдышаться - сердце снова как будто кто-то сжал в кулак. Из-за соседнего дома показались трое - два парня и девушка. Что-то знакомое почудилось в них. Кого напомнил один из парней, тот, что повыше?
Александр! Тимка копия отца - и лицом, и ростом. Они уже бежали - сын и дочь. Обняв, целовали, гладили седую материнскую голову. Наперебой рассказывали, что отец, их родной отец, отправил телеграмму, что мама решила остаться с ним, что хочет видеть их, своих кровинок. Поднялась навстречу зятю, а сердце уже не сжималось от боли - его словно ножом пластануло.
Из окон дома напротив вдруг залилась гармошка - радостно, залихвастки, повизгивая, какая-то баба пропела частушку:
- Меня милый не узнал,
Пень берёзовый обнял.
Думал - в кофте розовой,
А это пень берёзовый.
Случайно, не та ли это гармонь, что совсем недавно была выброшена хозяином в мусорный бак? Мысли, как кадры кинохроники, закрутились одна за другой.
Вой сирены. Больничная палата с желтоватыми потёками на потолке, облупленная краска грязно-голубоватых панелей, пропитанная лекарствами, безысходностью, какой-то обречённостью. Дни под капельницами, похожие меж собой, текли тоскливо. В этот раз болелось легче: круглыми сутками, сменяя друг друга, рядом с ней были её родные - дети и муж.