Из "записной книжки" Петра Ивановича Бартенева
Обвенчавшись в парижской нашей церкви с Марьей Петровной Боткиной (сестрой славного придворного врача Сергея Петровича Боткина), Фет (Афанасий Афанасьевич) получил за нею немалый достаток с пожизненным владением деревнею в Курской губернии, где он сделался хорошим хозяином. В Москве имел он на Плющихе дом, жил во всеблагих и постоянных занятиях, главнейше над переводами латинских поэтов.
Мастерство русского языка было у него удивительное. Помню, однажды утром я привез к нему три французских стихотворения Тютчева (Фёдор Иванович) и попросил перевести их, так как его Муза сродни тютчевской; вечером того же дня стихотворения были мне от него присланы, переведённые стихами же. Чудные мицкевичевские "ЧАты", слабо переведенные Пушкиным под заглавием "Воевода", Фет перевёл так, что у него, как и в подлиннике, развязка не в последнем только стихе, но в последнем слове последнего стиха.
Но перевод Овидиевых "Превращений" тяжеловесен и даже неудобопонятен в некоторых местах. Фет напечатал его рядом с латинским подлинником, который даже при слабом знании латинского языка понимается в иных местах легче, чем русский перевод.
Своеобразная прелесть собственных стихов Фета непререкаема, вопреки отзыву К. С. Аксакова, который говорил, что "некоторые стихотворения Фета можно читать и сверху вниз и снизу вверх: все выходит некоторый смысл".
Афанасий Афанасьевич и супруга его были люди любезные и гостеприимные. Покойный Иван Николаевич Новацкий сказывал мне, что на пути в Крым он заехал к Фетам в их Воробьевку, думал пробыть два-три дня и остался на целый месяц: так привольно жилось там. В Москве, по средам, собирались у Фета к обеду приятели, большею частью занимавшиеся науками (философскими; Фет перевел по-русски Шопенгауэра).
Но годы брали своё, и поэт-философ не захотел выносить бремя старости. Двадцать первого ноября 1892 года утром попросил он свою супругу, чтобы она купила ему какого-то редкого шампанского, но заехала наперёд к доктору справиться, не будет ли оно ему вредно. Когда Мария Петровна уехала для того с Плющихи в дальние магазины, Фет по обычаю сел заниматься.
У него жила для письменных работа девушка, и он продиктовал ей следующие слова: "Не понимаю сознательного приумножения неизбежных страданий. Добровольно иду к неизбежному".
Под этими словами он подписался: "21 ноября 1892 г. Фет-Шеншин", вслед за тем взял со стола острый разрезательный ножик. Девушка, видя, что он наставил нож себе в грудь, стала вырывать у него из руки; он побежал из кабинета в столовую; она за ним.
Они не раз обегали стол, пока девушке не удалось вырвать у него нож (причем она обрезала себе руку). Но Фет не унялся и подошел к буфетному шкафу за другим ножом. Девушка звонит изо-всей мочи, никто не идёт, а Фет, в изнеможении от беганья и от того, конечно, что у него происходило на душе, упал в кресло, и дух вон!
Ни поэзия, ни философия не спасли его от такого ужасного конца. Фет скончался 72 лет: он родился 20 ноября 1820 года.
Коссович Каэтан Андреевич был отличный знаток классических языков, но третий классический язык, наш церковнославянский, был ему сравнительно мало знаком, так как он (уроженец города Слуцка) родился униатом и уже только в Москве, студентом университета, перешел в нашу церковь. По-еврейски он не только знал, но составил и издал грамматику этого языка. Однажды прочитал он мне переведенный им с подлинника "Псалом Давида".
Я знал этот псалом наизусть ("Господь пасет мя") и стал ему вторить по-церковнославянски, и он сознался, что в его переводе подлинник передан слабее. Известно, что не в Псалтыри только, но и в других местах нашей Библии довольно места неудобопонятных вследствие неудовлетворительного перевода.
Коссович перевел по-русски и "Песнь Песней" и, прочитав её мне, показал письмо, полученное им от митрополита Исидора по поводу этого перевода, который дошел до митрополита в рукописи.
Надо сказать, что перед тем, Св. Синодом был обнародован русский перевод всей Библии: труд нескольких лиц, изданный под главным ведением митрополита Исидора (за что, прибавим, он не хотел принять крупного от Св. Синода вознаграждения). В письме к Коссовичу митрополит отдавал предпочтение его переводу "Песни Песней" перед тем, который помешен в русской Библии.
Выражал сожаление, что не знал прежде об этом переводе и искренними словами призывал Божие благословение переводчику. Совсем неожиданно было для меня такое отношение первого лица в нашем духовенстве к скромному профессору, и я прямо от Коссовича отправился в Невскую Лавру.
Это было ранним вечером. Меня ввели в гостинную, и скоро вышедший из внутренних покоев Исидор обратился ко мне со словами: "Здравствуйте, здравствуйте, Петр Иванович!" Приняв от него благословение, я спросил:
- Откуда, владыко, изволите знать и мое имя?
- Как же, желтенькие птички и ко мне долетают (цвет сорочек (здесь обложек) на выпусках "Русского Архива"). Об издании русской Библии он сказал мне, что этим исполнен завет митрополита Филарета, у которого служил он некогда викарием, но что вообще он не особенно доволен переводом и находит, что всего лучше переведено Евангелие от Иоанна: это труд самого Филарета, про которого Исидор сказал мне, что был поставлен им в крайне затруднительное положение.
Когда решено было приступить к печатанию первого собрания его проповедей, то Филарет приказал, чтобы ни одна проповедь не поступала в типографию прежде чем он, Исидор, не найдет в ней какого либо недостатка. "Где же мне было поправлять моего владыку?" И, тем не менее он должен был отметить хоть что-нибудь ему не показавшееся; на некоторые поправки Филарет соглашался, и печатание шло непрерывно.
Летом 1881 года я был во второй раз у Исидора и между прочим спросил его, помнит ли он, что Филарет, столь высоко им почитаемый, незадолго до кончины своей подал в Св. Синод записку о крайней неблаговидности приучать народ к мысли о цареубийстве торжественными благодарственными молебствиями о неудавшихся покушениях Каракозова и Березовского с разными неугасимыми лампадами и с часовнями.
- Как же, как же! Но здесь я уже приказал отменить это, тем скорее, что одна часовня была уже загажена.
Однажды, много позднее, случилось мне спросить у митрополита Леонтия (?), можно ли напечатать в похвалу уже покойному Исидору то, что он ничем не стеснял Иоанна Кронштадтского, вопреки старинной повадке чёрного духовенства (здесь монашествующее) тормозить гласную деятельность духовенства белого (здесь женатое), в чём грешен бывал и сам митрополит Платон, от которого московские священники находили себе защиту у Екатерины Великой.
- Отчего же? - отвечал мне Леонтий, - но, знаете ли, что это было поневоле?
- Как так?
- Сам Исидор мне рассказывал, что призвал он Иоанна Кронштадтского и приказывал ему делиться получаемыми приношениями со священниками; но только что он сказал ему это, как глаза у него помутились, и голова отяжелела. Отец Иоанн начал читать над ним молитвы, и митрополиту полегчало.
"После этого я мог относиться к нему, говорил митрополит, уже не с приказанием, а только с благодарностью".
Отца Иоанна Кронштадтского довелось мне видеть всего один раз. Это было за немноголюдным обедом у князя Владимира Андреевича Долгорукова. В беседе его не было ничего стеснительного, тем менее претительного (то чересчур приниженного, то обличающего; желание светскости с употреблением иностранных слов). Он говорил о разных предметах совсем просто, отнюдь ничем не заявляя своего духовного звания.
Между прочим, спросил я его, виделся ли он со стариком-императором Вильгельмом Первым?
- Нет, его не было дома, когда я был в Германии; но потом через своего посла в Петербурге выразил он мне сожаление свое о том, что не мог меня видеть. Я не счел удобными спрашивать, зачем он ездил в Германию; но мне известно, что вызывала его туда одна русская графиня для того только, чтобы спросить, действительно ли Святое Крещение ежели полить голову водою и произнести слова "Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа".
Страдавшая временно умопомрачением графиня несколько раз приглашала к себе врачей-евреев, и пока врач писали рецепт, она выливала ему на голову воды и произносила святые слова. Напрасно местный православный священник говорил ей, что подобного рода крещение допускается лишь в самых крайних случаях над младенцами ради опасений родителей, чтобы ребенок не помер без крещения.
Графиня рассердилась на священника и полагала, что Иоанн Кронштадтский похвалит ее за таковое обращение евреев в христианство. Не могу себе объяснить, чем именно вызывались посещения отца Иоанна, но конечно не побуждениями корыстными: оба беса, деньголюбие и властолюбие не имели над ним власти.
В газетах был обнародован умилительный для русского сердца отзыв Государя Императора (Николай Александрович) об Иоанне Кронштадтском. К. П. Победоносцев сказывал нам, что в предсмертную болезнь Императора Александра Александровича, когда Иоанн Кронштадтский приходил к гофмаршальскому столу, собравшиеся за трапезою по выражению его лица догадывались о состоянии здоровья Государева: он ежедневно допускаем был в комнату больного.