В то Прощёное воскресенье на душе у Кати было особо тоскливо: сорок дней как ушла из жизни её мама. Предупредила о своих намерениях громкой, скоротечной болезнью и ушла.
С утра Катя поехала на кладбище. Свежая могилка пестрила издалека разноцветными венками — памятник недавней утрате. Катя поправила ещё не выцветшие ленты, подёргала чуть завалившийся крест (на место вернуть не удалось) и постояла недолго в глубоком молчании. Когда в тонких сапожках начали стыть ноги, стало понятно, что ритуальный визит подошёл к концу, пора ехать в церковь. Катя кивнула, будто прощаясь с местными, повернулась спиной к покосившемуся кресту, но вместо того, чтобы уйти, остановилась и неожиданно сказала:
— Прости, мам. — А следом и вовсе разрыдалась.
Что-то тугое и горькое лопнуло в груди и вместе со жгучими слезами выплеснулось наружу.
Нарыдавшись от души, Катя вытерла слёзы и вздохнула глубоко. Уже много месяцев она ощущала трудность со вздохом, а тут, будто пробку какую выдернули, и свежий воздух затопил грудь до сладкой истомы. Закружилась голова. На сердце и в мыслях стало легко и спокойно. Очень интересно! По-хорошему, не Кате стоило просить у мамы прощения, а наоборот. Но опрокинув эту мирскую логику она с удивлением ощутила себя свободной и открытой.
Растерев по холодному лицу тёплые слёзы, Катя поймала себя на поразительной мысли: она была бы совсем не против заехать к маме в старую хрущёвку, обнять её раздобревшее от времени тело и поцеловать. До этого момента все визиты были предметом долга, но не желания. И вот внезапно, впервые в жизни, Кате захотелось подарить тепло человеку, с которым она находилась в вечном противостоянии без надежды на победу. С интересом первооткрывателя погружалась она в это новое для себя чувство.
После кладбища поехала в храм. Литургия закончилась, большинство прихожан уже ушло, и лишь несколько человек медленно плавало между иконами вслед за свечным дымком. Катя встала у канунного столика и зажгла свою свечу. Задумалась.
Бам — вдруг услышала она над собой. Бам-бам-бам… Катя подняла голову на звук: в большое храмовое окно с наружной стороны билась маленькая светло-серая птичка размером с воробья. Ударялась снова и снова, налетая на невидимое препятствие, но не улетала.
— Вот дурёха, — услышала Катя справа от себя, — ты же расшибёшься! — Рядом стояла круглая, приземистая женщина. В синей обтягивающей куртке с металлическим блеском она походила на новогодний шарик. Женщина задрала голову, тяжело дыша, и тоже стала наблюдать за обезумевшей птичкой.
На звук подошел ещё и мужчина с лысой, лоснящейся головой.
— Может, это и не птица вовсе, — спросил он через какое-то время, — а чья-то душа прилетела прощения попросить.
Птичка снова и снова атаковала невидимую преграду. Бам-бам-бам — разносились ритмичные звуки по храму. Бам-бам-бам.
— Кыш! — сказала женщина-шарик и помахала от себя рукой, будто отгоняла муху.
Бам-бам — не унималась птица. На стекле стали проявляться мутные пятна с красными вкраплениями.
— Ах, — женщина всплеснула руками, — она же сейчас убьётся насмерть!
— Не может она уйти без прощения, — сказал мужчина.
— Я прощаю тебя, — шепнула Катя себе под нос, — ступай с миром.
Птичка стукнулась ещё раз в церковное окно и, опомнившись от своего безумия, резко свернула вправо у самого стекла и была такова.
Женщина испуганно перекрестилась на Катю и поспешила к выходу. Лысый мужчина удивленно почесал свой глянцевый затылок.
— И вы меня простите, — сказала Катя, обращаясь к нему.
— Во дела! — ответил тот и направился вслед за женщиной, но потом опомнился, и уже у самого выхода кинул Кате: Бог простит!
