В одной семье родительница проявила бессердечье. И бросила ребенка мужу своему.
- А тесно мне, - сказала эта мать, - в провинциальном городишке. Актриской быть известною хочу. Всю юность видела себя на сцене главной. Рвану-ка покорять столицы. А Толик, Гена, пусть останется с тобой. Довольно взрослый парень он, однако. Все заработанные гонорары я стану регулярно присылать. Пустите же, а то зачахну - будто Ванька мокрый. И он же - Бальзамин, лишенный влаги. А коль прославлюсь - выпишу и вас в столицы. Вы будете гордиться мной еще.
И укатила.
А Гена долго в поворот сюжета уверовать не мог. Как можно! Пятилетнее дитя с отцом оставить! Что на душе у женщины такой? И разве женщина она? Пожалуй, что и нет. Пожалуй, это оборотень в юбке женской.
- Не возвращайся же, - супруге Гена Сидоров воскликнул на прощанье, - предателям тут места нет! Коль умерла, так умерла. Мы с Толиком прекрасно заживем! Мы лучше всех жить станем, вот увидишь! А гонорары все ж переводи, я не один трудился над рожденьем сына. На алименты я завтра же подам.
Утер слезу скупую. Родне супруги сразу сообщил. “Тамара ваша, - в телеграмме содержалось, - такой-сякой останется навек. Стыдитесь же, родители Тамары. Чудовище взрастили вы. Людям в глаза смотреть стыдитесь! На вашем месте жалком - не поднимал б я вовсе головы”.
Соседям рассказал еще. На службе. И в детсаду. И все Тамару страшно осудили.
- Не мать, - ругались люди, - а какая-то кукушка. Нам не понять такого поведенья. А вам, Геннадий, соболезнуем ужасно. Как станете вы жить совсем один?
А Гена лишь рукой глаза прикрыл печально. И все сообразили - тяжело.
Про Сидорова Толю в детсаду шептаться сразу стали. “О, - говорили педагоги, - несчастный из детей. Его покинула кукушка-мать. Оставила с родным отцом! И вид у Толика такой, как будто он сиротка. Вон, на колготах разверзлась дыра. И бедненький отец - нести такую ношу”.
И потянулись женщины с сердцами. Кто плова принесет, а кто и суп. И моют, чистят, пуговицы шьют.
“Вот уж несчастный, - женщины рыдали, - без слез глядеть на Гену невозможно. Он тянет ношу в одиночку”.
На службе Гена график сразу попросил.
- Я, - заявил на службе, - покинутый отец. В одно лицо я бьюсь над воспитаньем.
И Гене дали график специальный. Для одиноких и беспомощных отцов.
И сразу репортеры набежали. И про Геннадия устроили сюжет. Геннадий хмурил брови в кадре. И за ручонку Толика держал.
"Уехала, - сурово сообщал в сюжете, - и ношу я несу один".
И утирал слезу.
Общественность кипела возмущеньем. В газетах Гену все хвалили. И ставили его в пример. И низкие поклоны отдавали. Носили на руках. Кричали "браво".
А некоторые пионеры в честь Гены звали свой отряд. И на подъезде Сидоровых возвели табличку: “Живет герой. Позор Тамаре”. И тайно шефствовать рвались: через дороги водят Гену и сумки из продмага помогают доносить.
Мэр приезжал. И губернатор. И обещали помощь оказать. “Детсад на пятидневку, - мэр распорядился, - Сидорову срочно дайте. Медаль на грудь. Путевку в санаторий. Повышенный оклад. Щадящий график. И пенсию пораньше. Мне самому, признаться, стыдно за Тамару. Не город опозорила - всю область! И срочно учредите фонд беспомощных отцов. Беру вопрос под личный я контроль”.
... Тамара, славы не сыскав в столицах, вернулась в городишко через пару дней.
- Насчет своих талантов, - скромно потупившись, она произнесла, - я крайне заблуждалась. И век играть мне зайчиков на елках. А где же Толик? Соскучилась я страшно по нему.
А Гена Томе указал в табличку. "Я ношу нес один, - сказал он веско, - а это, знаешь ли, непросто. В одно лицо воспитывать дитя".