Я стоял на заснеженном берегу Дона. Отсюда, с пологих его склонов, в декабре 1942-го пошла в наступление стрелковая дивизия и в её составе 65 девушек-добровольцев из Подколодновки, Журавки, Старо-Толучеева. Здесь, возле родных сел, приняли они своё боевое крещение.
День был зимний, солнечный, как и тот, декабрьский. Я сделал от тропинки шаг в сторону и утонул в снегу почти по пояс. Наст, вылизанный степными ветрами до стекольного блеска, не держал...
Правый берег, высокий, обрывистый, гора Меловая казались неприступными. Как же шли наши бойцы в атаку под губительным огнём врага? Шли...
27 июня 1942 года по левому берегу Дона, на рубеже, пролегающем через Подколодновку, Журавку и Старо-Толучеево, заняла оборону 1-я стрелковая дивизия с задачей сковать наступление немецко-фашистских войск, которые рвались к Сталинграду и на Кавказ. «Не пропустить врага за Дон. Стоять насмерть!»
«Приказ этот определил судьбу оставшейся в сёлах молодёжи. Солдаты рыли окопы, траншеи, строили блиндажи. Ребята, кого по малолетству не взяли на фронт, помогали им. Мы же, девчата, поили солдат молоком. Мимо гнали в тыл гурты. Коровы недоенные. Мы — с вёдрами. И тут же разливаем бойцам в котелки. Бельё им стирали, матери наши хлеб пекли. Старики повозки ладили. А тут к некоторым солдатам лихорадка прицепилась. Собирали травы, лечили больных...» — П. С. КРАВЦОВА.
«А в июле фашисты вышли к Дону, заняли Богучар. Городок небольшой, одноэтажный. Но для нас был дорог особо. После окончания семилетки мы кто в педучилище, кто в сельхозтехникуме в нём учились. По правде сказать, никаких других городов никто из нас тогда и не видывал...» — Е. Т. ЛУКАС (ЦЫМБАЛОВА).
«На той стороне полыхали села. И по ночам небо было красное от пожаров. Немец упорно рвался за Дон: начались бомбёжки, обстрелы... Днём из реки стало невозможно воды набрать. Мы перестали быть хозяевами. И это на своей-то земле! От бомб прятались в погребе. Сестрёнка маленькая простыла в сырости и умерла у меня на руках. Да что же это...» — А. М. БОНДАРЕВА.
И когда поступил приказ об эвакуации местных жителей, молодёжь, в том числе и 65 девушек, осталась в дивизии. Попрощались с матерями, отцы почти у всех уже воевали, всплакнули и остались.
«Нас особо никто не агитировал. Сами понимали: если мы не поможем, кто же поможет!» — А. Н. ЦЫМБАЛОВА (ВОДОЛАЖСКАЯ).
Эта мысль звучала в рассказах всех женщин-фронтовичек, с кем удалось встретиться. Иначе, мол, и быть не могло...
«Ведь наши отцы и деды устанавливали Советскую власть на донской земле. Защищали её. В 1918 году против украинских гайдамаков и немецких интервентов в Подколодновке и Журавке были созданы первые партизанские отряды. Потом они влились в Красную гвардию, знаменитую 40-ю Богучарскую дивизию, которой командовал легендарный герой гражданской войны В. А. Малаховский. Мы выросли на воспоминаниях о битвах за родную землю с бандами белых генералов...» — Е. Т. ЛУКАС (ЦЫМБАЛОВА).
Да, на легендарной земле взошли ростки патриотизма наших героинь, вот почему они добровольно стали санитарками и связистками. В шестнадцать-восемнадцать лет... Одна лишь была постарше — Надежда Максимовна Бабичева. Ушла воевать вместе с дочерью Машей. Они погибли в один день...
Отсчёт испытаний, которые выпали на долю девушек, начался 16 декабря 1942 года. В то утро 1-я стрелковая дивизия пошла в наступление. Через Дон — на Свинюхи, Филоново, Перещепное, Галиевку...
БОЕВОЕ КРЕЩЕНИЕ
«Ещё затемно загремела наша артиллерия. А когда солнышко начало всходить, пошли. Как раз от Журавки. Там такой островок посредине реки. Заняли его. А немцы нас выбили. Только успели раненых собрать в одно место, перевязать, как опять идти в атаку. И завязалась рукопашья... Я не отстаю. А страшно, господи! И стрельба и бомбы... Убитые, раненые... Наши ребята бьются с немцами насмерть. Крики, стоны... «Сестричка, помоги...» Ползу, перевязываю. Волоку в затишок, опять ползу. Отбили островок. Двинулись дальше, к тому берегу. Я снова ползком. То к одному раненому, то к другому. Осмелела немножко. Слышу: «Сестричка, спаси, родненькая...» Вскочила, а тут бомба как ахнет. И Ольгу Паршину свалило, мы с ней вместе к батальону прибились, и меня. Ольгу легко ранило, а меня в ногу крепко стукнуло. До солдата доползла, перевязала, а больше ничего не помню. Очнулась в госпитале. На этом и отвоевалась. Инвалидность, костыли. А рукопашью до смерти не забуду...» — Е. Д. АДОНКИНА (ГАРЬКАВАЯ).
Я видел тот островок. Летом, несомненно, любимое место мальчишек. Наверное, воображают себя робинзонами или индейцами. Рыбачат, купаются, нежатся на песке под ласковым солнышком...
А о том, что каждый сантиметр островка полит горячей солдатской кровью, вряд ли думают. Война для них — неизведанное прошлое.
«Я и сейчас, когда Дон переезжаю, глаза закрываю. В наступление пошли, такое началось, разум мутился. А надо было раненых вытягивать. На Дону полыньи от снарядов. И в них убитые... Снег на воде, куски льда — красные...
А у меня обмотка на ноге размоталась. Но холода не чувствовала. Сама вся до ниточки мокрая, волосы смёрзлись... Перевяжешь раненого — и ползком с ним к своим. Сдашь, прихватишь перевязочный материал и снова. А мысль одна: хоть бы наши за берег зацепились... За тот бой Галю Бондареву, Катю Кравцову и меня наградили медалями «За отвагу»...» — П. С. КРАВЦОВА.
И дивизия зацепилась за обрывистый берег, выбила немцев из придонских сёл и хуторов. А 19 декабря освободила Богучар. Разбитый, выгоревший город был неузнаваем. Откуда-то из подвала выбралась старушка и низко кланялась всем военным. Девчат она тоже назвала сыночками, пожелала здоровья, много деток. «Нарожаем, бабушка, — пообещали они. — Только б женихов не всех покосило...»
Но не всем было дано сдержать обещание. Дивизия с боями пошла на Миллерово, где в ожесточённых схватках понесла серьёзные потери. Среди погибших были и девчата...
ЗА МИЛЛЕРОВО
Разговаривая с Екатериной Тимофеевной Лукас (Цымбаловой), Александрой Михайловной Бондаревой, Екатериной Яковлевной Кравцовой, глядя на их фотографии в пору девичества, пытался я понять, как смогли они выдержать испытания, где брали силы. Мужчины иногда ломались в том аду. А они, почти девочки, получив боевое крещение под Богучаром, не возвратились домой. Хотя могли. Пошли дальше, во второй круг ада, уже зная, что кругов этих будет не девять, а много больше. И не из каждого можно выйти живой... «Молодые были, вот и хватало сил. Ребята и командиры к нам хорошо относились, берегли. И заботились. Меня раненые сначала всё цыгарки прикуривать просили, кто тяжёлые. Одному прикурю, другому... Думаю, чего это голова кружится! Потом один пожилой солдат говорит: хватит, ребята, не балуй. А то приучим девку, сами без табака останемся. И на меня построжился...
А командир у нас был Гусейнов Мелик-ага Гусейн-оглы, старший лейтенант. Вот, запомнила... В обиду никому не давал. Пловом кормил на свой день рождения, умудрился сготовить. Только, говорит, руками ешьте. А у нас всё мимо. Смеялись...» — А. Н. ЦЫМБАЛОВА (ВОДОЛАЖСКАЯ).
«Орёл», «Орёл»! Я — «Фиалка»... А «Орёл» молчит. Значит, на линии порыв. Пошли мы со старшим лейтенантом Трофимовым. Ползём, это ж на передовой. А немцы нашу оборону прорвали, и вон они. Тут яр. Я в него и скатилась. Чуть не задохлась в снегу. Думаю, всё, тут меня сейчас и добьют. А Трофимов шумит мне: хватайся за провод. Схватилась. Наверху стрельба. Выбралась, и мы с ним ушли. Спас меня. Сам потом погиб, в другом бою. У него пять братьев уже убило. Он шестой. Каково матери-то, за что ей такое!!» — А. Т. КУЦОВА (УРЫВСКАЯ).
«Нас берегли...» Они как бы доказывали, что без солдатской доброты, командирской заботы и человеческого тепла не выдержать бы им. Нет, не выдержать!
Но уберегли не всех. Винить и упрекать некого, только войну, её беспредельную жестокость...
«За Миллерово бои были страшные. Мы наступали на хутор Крынички. Займём, они нас выбивают. Мы их опять вышибем. Так несколько раз.
Там погибли Дуся Гарбузова и Нина Листопадова, обе санитарки. Дусе часть головы осколком срезало. Нина к ней... И её... Дусе только шестнадцать годков было...
А на другой день убило Шуру Медную и Нину Бабичеву. Нина поваром была. Их повозку снарядом...
Аню Гончарову там ранило. И ещё наших ребят, подколодновских добровольцев, тоже поранило: Гришу Макаренко, Алёшу Урывского, Мишу Шепеткина...» — А. М. БОНДАРЕВА.
«А для меня бой под Миллерово был последним. Помню, на неубранном поле из снега торчали будылья и головки подсолнухов. В свете стылого оранжевого солнца они казались обгоревшими. Немцы долго молчали. И вдруг как обрушились. Смешались и земля, и небо. Снег будто растаял. Сплошные воронки. В них убитые, раненые, кто смог заползти. Вижу, упал Тетерятников, наш офицер. Поползла к нему, и вдруг кто-то стукнул меня по спине. Не успела ничего понять. В глазах красно, и поле встало дыбом... Вытаскивала меня уже моя подруга Галя Бондарева. Она погибла через несколько дней. Семнадцати лет не прожила. Красивая, стройная... Под Красновкой похоронена. А меня подлечили, дали инвалидность. В восемнадцать лет...» — П. С. КРАВЦОВА.
1-й стрелковой дивизии за успешное выполнение задач 31 декабря 1942 года было присвоено гвардейское звание. Именоваться она стала 58-й гвардейской... Путь её лежал теперь на Ворошиловград. И вот там, у реки Северский Донец, случилась трагедия, боль которой до сих пор не стихает в сердцах Клавдии Александровны Голубковой (Урывской), Анны Никитичны Цымбаловой (Водолажской), родных Шуры Павленко.
В тот далёкий день они и предположить не могли, какой страшный удар нанесёт им красивое слово — «счастье»...
У СЕЛА ПЕТРОВКА
Рассказывает Клавдия Александровна Голубкова (Урывская)
«Когда кто-то произносит слово «счастье», у меня сердце начинает болеть. Сразу вспоминаю январь сорок третьего года. Заняли мы село Петровку. Не успели душу отогреть, вызывает командир санроты и приказывает нам на двух подводах ехать готовить избы для раненых. Фельдшер Николай Барабанов, ездовой, Шура Павленко, Надя Дибцева, Аня Водолажская и я встали, пошли...
А день был ядрёный. Вроде бы даже весной припахивало. Может, поэтому у нас и настроение как-то приподнялось. Ехали, шутили, про дом вспоминали...
На развилке засомневались было, а тут дядька навстречу, по виду местный. Спрашиваем его: «Которая дорога к Счастью!» Это город так называется. Показал. Сам ли он не знал, а может, нарочно... В общем, поехали дальше.
Притихли, задумались каждый о своём счастье: будет ли оно, найдётся ли! Хотелось верить, что не обойдёт оно нас сторонкой...
Дорога пошла вдоль Северского Донца. Полозья саней поскрипывали, солнышко пригревало, хорошо, словно с отцом за сеном отправились.
И вдруг с противоположного берега как ударили по нам, как кипятком ошпарили. Закричали, посыпались из саней кто куда. А поле до того ровное, белое, что тетрадный лист. Пули свистят, мины хлопают...
Вспоминается, что Шура Павленко вроде бы крикнула: «Ой, девочки! Я пропала...» Но это сейчас вспоминается, а тогда своего крика не слышали. Упала я в снег, поползла. Свалилась в какой-то овражек. Надю Дибцеву заметила. Её, видно, волной ударило: кровь из носа и изо рта... Скоро остальные на наши голоса собрались. А Шуры Павленко нет. Хотели назад, искать, но тут какой-то офицер, солдаты на шум явились, не разрешил. Всех, мол, уничтожат. Там каждый сантиметр немцами пристрелян. Попытку сделали, и точно. Вернулись...
Стали ждать ночи. В глаза друг другу не глядели. Каждый думал: лучше б я там остался, лучше б меня...
Чуть сумерки пали, надели маскхалаты, поползли. Прошарили весь берёг, на реку спускались, на лёд — нет. Пропала наша Шура.
А войну не остановишь. Снова пошли вперёд. В Петровке оставили девочке Тане, ей лет тринадцать было, номер нашей полевой почты. Попросили сообщить, если что услышит о Шуре...
Прошло какое-то время, получили от неё письмо и комсомольский билет. Шуру Павленко нашли на том берегу Донца. У неё были перебиты ноги. На лице следы пыток. А грудь проколота штыком. И комсомольский билет проколот. Немцы, видно, утащили её раненую, издевались. В письме также говорилось, что похоронена Шура в селе Петровка в братской могиле вместе с другими павшими.
Когда я уезжала домой, мне было поручено комсомольский билет Шуры передать её матери. Это легко сказать, а каково было выполнить... Каково нести этот крест! Всю жизнь чувствовать себя виноватой перед погибшей подругой, перед её родными! Проснёшься ночью, думаешь: вот сейчас бы всё не так сделала. Да разве годы вернёшь!
Нет, не люблю я слово «счастье»...»
Печальное повествование о Шуре Павленко на этом не заканчивается.
Мать её вскоре умерла от горя, не сказав, где хранятся пробитый штыком комсомольский билет и извещение о гибели дочери. И когда сёстры Шуры — Екатерина Яковлевна и Мария Яковлевна поехали в Петровку, могилы на том месте, как сообщалось в письме, не оказалось. Захоронение в 50-х годах было перенесено в центр посёлка. Но фамилии А. Я. Павленко на обелиске не значилось...
Сестры Шуры обратились за помощью к красным следопытам Петровского Дома пионеров. И вот передо мной папка с документами операции «Поиск», которую провели красные следопыты Володя Гордиенко, Юра Непран, другие ученики шестого класса Петровской средней школы. Руководила операцией Л. И. Носкова.
Поисковый пионерский отряд прошёл по местам боёв 58-й гвардейской стрелковой дивизии. Записано более двадцати рассказов местных жителей и ветеранов части. Сделаны запросы в областной военкомат и Центральный архив Министерства обороны СССР. На основании чего установлено место гибели санинструктора Александры Яковлевны Павленко. Её имя внесено на обелиск павшим в боях за Родину, который стоит в селе Петровка на площади Красных партизан.
В конце заключительного документа написано: «Петровчане свято чтут память героев Великой Отечественной войны...»
И это не только красивые слова.
Бывшие санитарки, связистки... Изработанные руки, добрые лица бабушек. Они поначалу смущались, но воспоминания постепенно уводили их в юность. Они развязывали платочки, показывали ордена и медали и обязательно документы к ним (видно, находились неверующие). И в рассказы их все чаще вплетались слова «фронт», «фланги», «мессеры», «плацдарм», «артналёт»... Они называли сёла, города, которые брали с боями, реки, которые форсировали...
Голоса их то и дело надламывались, из глаз катились слёзы. О стратегических планах командования они и теперь знают лишь в общих чертах. Но война о каждом бое оставила им свои незаживающие зарубки на сердце.
«ПРОСТИ, АНЯ»
Рассказывает Анна Никитична Цымбалова (Водолажская)
«...Заняли совхоз под Ворошиловградом, не помню, как называется, дедушка к нам подошёл. Идите, говорит, гляньте, что в яру... Такое смотреть не надо. Волос дыбом поднялся. Кто-то донёс немцам, что в селе остались отцы, матери, жёны и дети коммунистов. И они всех постреляли. Ребёнок грудной, и у него головка прострелена. Дедушка говорит: «Я чудом жив остался. Только зачем, не знаю...»
Расположились. Раненых — по домам. Простояли совсем мало, вызывает врач. Иди, говорит, в крайнюю избу, готовь раненых, отступаем. Я пошла. А там пока то да сё, выскочила на крыльцо, а по улице — танки немецкие... Я назад. «Ой, ребята, немцы!» Они говорят: «Ты, сестричка, прячься. А нам всё равно погибать...» «Нет. Так нельзя», — отвечаю. Спрашиваю хозяйку, старенькую бабушку: «Погреб где?» «На дворе». «Давайте, — говорю, — ребята, перебираться». И кто ползком, кто по стеночке... А недвижимых на руках перенесла. Влезли. Семнадцать человек. Тесно. Сидим день, ночь... Картошку сырую грызём. Ведро... Что ж... Без стеснения, куда денешься! Отвернусь только... А наверху грохот, бой не кончается.
К вечеру слышим — шорох. Ну, думаем, кто-то донёс. Зараз одна граната всех породнит. Прощай, мамочка...
А хозяйка: «Вылазь, Аня, наши пришли». Стала я раненых на свет божий вызволять.
Тут Гусейнов бежит: «Ребята, вы меня простите!» И до меня: «Аня, прости, если можешь!» А я что ж! Где солдаты, там бы и я была...
И дали мне за тот случай медаль «За отвагу».
А под Харьковом контузило. Идём с Наташей, фамилия её вроде бы Коваленко, на передовую. Она была родом из тех мест. И говорит: освободим, мол, наше село, придём к моей маме, груш, слив наедимся... Стали в горку подниматься. И тут как вдарит. Меня сбило, землёй засыпало. Очнулась и думаю: руки есть? Есть... Ноги есть? Есть... Кое-как села. А тихо-тихо. Гляжу, около меня Наташина голова лежит... И рука её... А солдаты из окопа мне машут: ложись.
Слух долго не возвращался. Но в перевязочной можно и глухой работать, стоны не слышишь...»
ВАЛЕНКИ
Рассказывает Александра Михайловна Бондарева
«В Лозовую мы шли, наверное, целую неделю. Пешим маршем. На привале гляжу — Павлик Урывский, наш подколодновский, тоже доброволец, мой одноклассник. Худой, аж почернел. «Ты?» — спрашиваю. «Я». «Из дома писем не получал?» «Нет», — говорит. А сам сел на снег и уснул. И я около него уснула.
Потом с боем взяли Лозовую. Это было 22 февраля. Расположились в подвале. И пропала вдруг телефонная связь. Ширин Илья, телефонист наш, собирается и говорит: «Шурупчик, дай мне свои сапоги. А то у меня валенки развалились. Ты в тепле...»
Как ушёл он, так и пропал. Линию разведка немецкая, наверное, специально перерезала. Или убило!
А в полночь как началось... Приказ — отходить. Выбрались в чистое поле. Рассвело. Раненых кругом, убитых... А он нас то танками гонит, то с самолётов бьёт. Аня Бондарева, моя подружка, там и погибла. Как, не видела. Скорее всего, бомбой... Её отец, Яков Иосифович, вместе с отцом Шуры Павленко были командирами в дивизии Малаховского. И девчата геройские...
Осталась я одна. Иду. Вижу — Катя Цымбалова, сейчас Лукас, машет мне. Она ранена в ногу была. Пошли вместе. Ей помогаю. А валенки с меня слетают. Разорвала юбку, подмотала. Чуть снег поглубже, ногу вытяну, а валенок остаётся. Прямо гибель...
И тут самолёт. Пикирует на нас, над головами проходит. Лётчика видно: в кожаном шлеме и смеётся. И стреляет в нас, и бомбами... Бессовестный, видит же — девчата... Так вот взяла бы за крыло да хлопнула. Мы то упадём, то встанем. Я вообще-то плаксишка. А тут закаменела. Запомнила, как Катя сказала: «Ну, Шурочка, пусть наши мамочки позабудут, что у них были дочечки...» Так она сказала.
Но к вечеру набрели на овраг. Там солдаты и командир полка Солдатенков. Собрал он нас и повёл. И вывел из окружения. Пришли в село Борщевку. Рады были. Командир полка говорит: «Теперь сто лет будем жить...»
А утром в дом, где он со штабом стоял, бомба... Воронка — и всё...
Сколько людей погибло! Под Харьковом Моте Медной перебило обе ноги. Одну совсем, как пилой. Вторая на жилочке держалась. Привезли чуть живую, а она шутит в горячке. «Доктор, — говорит, — меня как подняло. Я раз пять в воздухе перевернулась. Даже не увидела, куда моя нога улетела...»
Два дня ещё мучилась и уснула навеки...
На сандомирском плацдарме тоже было страшно. Там я видела власовца. Наши взяли его. Сытый парень. И я его ударила. Такая была ненависть. Молодой, как мы, а Родину за свою поганую шкуру продал. Я его и... Как это вышло, не пойму...
Под Одессой погибла Шура Кравцова. Стояли там в деревне. Она как чувствовала: перестирала, себя привела в порядок. И весёлая была... Артналёт! Её тоненький осколочек, иголочка, прямо в сердце. Рухнула, и все. Подбежали, ворот расстегнули, а на груди маленькая кровинка, капелька...
И тут команда. Снялись. Похоронить Шуру командир оставил старшину Васищева. И он схоронил её, свою любовь. Догнал нас. Глянули — в глазах тоска, серый лицом, как старик. А лет ему было двадцать.
На Южном Буге в селе Александровка похоронили тоже нашу телефонистку, подругу, Симу Ноженко. Немцы лезли страшно, надеялись спихнуть нас в реку. Перебило связь. Сима выскочила, хотела передать приказ устно, комбату от командира полка. И её прямо в живот, навылет...
Тася Демьяненко пошила Симе платье из марли, как невесте. Так мы одну-единственную хоронили. А когда стали закапывать, немец опять ударил. Забросали — и в бой...»
ПИСЬМО
Поставив точку под рассказом А. М. Бондаревой, ещё раз перелистал блокнот и увидел две подчёркнутые фамилии: «Литвинова К., Куделина Р.» Но то ли моя собеседница забыла поведать о судьбе подруг, я ли отвлёкся... Больше — ни строки.
Второе предположение засело в сознании занозой и не давало покоя. Написал Александре Михайловне письмо. Скоро получил ответ. Вот выдержки из него.
«...Катя Литвинова до войны училась в Богучаре в медучилище. Но не закончила его. Приехав домой, как и все мы, осталась в дивизии в 412-м (175 гв.) полку. Воевала она хорошо, была доброй, отзывчивой.
Под Лозовой её ранило. Но она отказалась ехать на повозке: я, мол, дойду, а другие не смогут...
А летом 1943 года (по рассказу сестры Кати, ей тогда было лет 13) к ним приходила женщина из Бычка, село в нашем районе, и рассказывала, что видела Катю в лагере военнопленных в Лозовой. Немцы собрали всех в одном месте. Она тоже по ранению попала в плен, та женщина. Ходила, спрашивала, нет ли кого земляков. И ей показали девушку. Катя лежала на снегу, вся в крови, потому что живот у неё был разорван осколком. Смотрела в одну точку своими чёрными красивыми глазами.
Подошёл фашист, сорвал у неё с гимнастёрки гвардейский знак и сказал: «Капут!»
Потом прошёл слух, что всех раненых немцы увезли в яр, облили бензином и сожгли Сама та женщина этого не видела, их, кто поздоровее, повезли в Германию. По дороге она сбежала... И вот пришла и рассказала. Как звать ту женщину, тогда не спросили, а может, не запомнили от горя. Наверное, так и было.
А Раю Куделину я тоже знала. Красивая, смелая девушка. Санитарка. Сколько она раненых вытащила на себе с поля боя...
Она дружила с командиром полка... (звание и фамилию опустим). Он осетин. Такая пара была... Его однажды тяжело ранило. Рая его вынесла. Нужно было прямое переливание крови. Она дала свою — спасла жизнь второй раз.
В 1944 году Рая уехала домой и родила девочку. Но он к ней не приехал, а женился у себя. Рая от стыда уехала из села и работала в шахте. У неё от пыли заболели лёгкие. И дочка болела.
В 1983 году Рая приехала в Подколодновку отдохнуть на родине, заболела воспалением лёгких и умерла. Такая одинокая жизнь...»
Не легче сложилась судьба и самой Александры Михайловны. Она закончила войну в Праге. Приехав, родила дочку, которая, прожив три года, умерла.
А он, герой, офицер, приезжал к ней в 45-м победном. Ведь любил. Но то ли бедность испугала, то ли побоялся домашних пересудов.
И она билась одна, не сдавалась. Выучилась на бухгалтера, отдала этому делу 23 года. Тяжело заболела, инвалидность... Но работает и сейчас. «Больше с ведром и тряпкой. Но ничего, жить можно», — улыбалась она.
СЕДИНА
Рассказывает Екатерина Яковлевна Кравцова
«После взятия Богучара я была назначена командиром санитарного взвода. Дошла до Праги, как и Шура Бондарева, Катя Цымбалова, другие девчата. В памяти всё до единой переправы: через Днепр, Днестр, Южный Буг, Одер... А сколько мелких рек и речушек... Форсируем, зацепимся за клочок. И тут такое начинается, душа вянет. Фашисты стремятся нас сбросить в реку, атака за атакой...
На Днестре было. Так жали, так жали, думала — всё... А приказ — не отступать... Говорю солдату, он в ноги был ранен, если, мол, что, вот наган, застрелишь меня. Лучше смерть, чем плен.
А он: «Держись, дочка. Подавятся гады, не возьмут...»
Поутихло лишь к утру. Погрузила я раненых на большую лодку. Они: «Садись с нами, сестричка. Тут теперь и без тебя обойдутся...»
А я пошутила: куда, мол, спешить...
Лодка до середины доплыла — самолёты. И только столб воды да дымок по реке... А я каждого из огня вытаскивала, перевязывала...
Закричала, рванулась в воду, но...
Когда сама переправилась, девчата глядели-глядели на меня и в рёв: «Катя, ты седая вся...»
ЛЮБОВЬ
Нет, ничего не забылось. Что «он» сказал... Как «она» ответила... Рассказывали и молодели на глазах, и смущались по-девичьи. Было... Всё было. Говорили, почти ничего не утаивая. Надоело стыдиться, устали бояться злых и завистливых языков.
Они были невестами. И жёнами. На войне.
Любовь приходила большая, настоящая, чистая, какая может прийти только в юности, первый раз. И она, как половодье, сметала и страх, и стыд, и материнские наказы, и все «нельзя», которыми убеждали себя, так убеждали...
«Из-за любви даже под арест однажды попала. Дружила с Виктором ...(фамилия была названа). Поссорились как-то. Надо ж помириться. Он написал мне письмо, большое, на двойном листе. Я его всё читала и забыла на рации. А у нас был радист, Афонин Николай, с Тулы. Может, я ему тоже нравилась, но он взял это письмо, сделал из него кулёк и получил в него сахарный песок на всё наше отделение. Принёс, держит и смеётся. Глянула: ой, письмо. Подскочила, как дёрнула. И весь песок на землю. Как раз в этот момент зашёл командир наш, Гуляев. И объявил мне арест. Отгородили в блиндаже уголок ящиками, ремень сказали сдать. Сижу я там, тихо слезами заливаюсь. А тут наступление. И вернули мне ремень...» — А. М. БОНДАРЕВА.
Говоря о любви, мои собеседницы употребляли только одно слово — «дружили». Старомодное? Возможно. Но они девчонками ушли на фронт и другого не знали.
Да, некоторые из них вернулись домой, неся под сердцем ребёнка. От мужа. Ведь свадьбы были. И документ начальник штаба вручал с печатью.
«Чего ты там делала? Знаем, чего ты там делала...» До сих пор иногда корят. От несправедливых упрёков такая боль. Но не опускали головы. С войны принесли убеждение, что без детей не будет радости.
«Вышла из госпиталя на костылях. Вечером гармонь заиграет, так и побежала бы. Мочила-мочила подушку слезами и уехала на Донбасс. Там меня никто не знал и я никого, всё полегче. Ногу начала тренировать. И сначала костыли забросила, затем и палку. Но сильно хромала. Стал меня парень один с работы провожать. Хороший, добрый. Зачем я ему, думаю, калека... А сердце, как увижу, обмирает. Он: «Ты что всё хромаешь!» А я: подвернула, мол...
Потом решилась, чего себе душу травить. Сказала о ранении, обо всём. И поженились мы с Иваном. Переманила его на свою родину, сюда. Он плотничал, я дояркой...» — Е. В. АДОНКИНА (ГАРЬКАВАЯ).
Счастье, огромное, светлое, к большинству из них всё-таки пришло. За все страдания и укоры. Принесли его дети. И внуки.
У Клавдии Александровны Голубковой (Урывской) сын — подполковник. Внук Володя — курсант. Саша пока только мечтает стать военным.
У Екатерины Тимофеевны Лукас (Цымбаловой) дочь работает экономистом, две внучки навещают бабушку. Сын Екатерины Яковлевны Кравцовой возглавляет среднюю школу, а у Кравцовой Полины Савельевны — руководит колхозом «Красный партизан».
У Анны Никитичны Цымбаловой (Водолажской) — пятеро внучат, у Александры Михайловны Бондаревой — два внука и внучка...
Те, кто когда-то злорадствовал, завидуют, не скрывая: «Хорошо вам...» «Да, хорошо», — соглашаются фронтовички.
Хотя, побывав у них дома, я видел, что по заслугам им надо бы жить получше, пообеспеченнее, поспокойнее... Не всё мы для них, видимо, сделали. Порой заботимся больше на словах.
Они же сами о своих заслугах никогда и никому не напоминают. После победы трудились на родной земле до последних сил. И ещё трудятся. Как велят совесть и партийный долг.
Коммунистами Александра Михайловна Бондарева, Екатерина Яковлевна Кравцова, Екатерина Тимофеевна Лукас (Цымбалова) тоже стали на фронте. Принимали их в партию между боями. И в заявлениях они писали слова: «Хочу идти в бой коммунистом».
И шли. По трудным дорогам войны и не менее тяжёлым — мирным...
В Советской Военной Энциклопедии боевому пути 58-й гвардейской стрелковой дивизии уделена почти целая страница. Сделал выписку:
«За отличие в боях при освобождении Краснограда удостоена почётного наименования Красноградской (19 сентября 1943 года).
За отличие в боях при освобождении г. Вознесенска награждена орденом Красного Знамени (29 марта 1944 года).
За образцовое выполнение заданий командования при прорыве обороны немецко-фашистских войск и разгром противника юго-западнее г. Оппельн награждена орденом Суворова (26 апреля 1945 года).
За образцовое выполнение боевой задачи при прорыве обороны противника на р. Нейсе (Берлинская операция) награждена орденом Ленина (28 мая 1945 года).
За отличие в боях на пражском направлении дивизия была удостоена почётного наименования Пражской (11 июня 1945 года).
За героизм, проявленный в боях с немецко-фашистскими захватчиками, свыше 11 тысяч воинов дивизии награждены орденами и медалями, а 28 удостоены звания Героя Советского Союза...»
Славным, но и тяжёлым был путь к Победе...
ОБЕЛИСКИ
Прежде чем распрощаться с Подколодновкой, Журавкой, Старо-Толучеевым, сёлами и людьми, за короткое время ставшими дорогими моему сердцу, ещё раз прошёл к памятнику погибшим на полях сражений во время Великой Отечественной...
Вглядывался, вчитывался в длинные списки фамилий на постаменте и на душе становилось горько. Сколько таких памятников и обелисков на нашей земле! И все они, как один, не из камня, а из материнской безутешности, горючих вдовьих слёз и закаменевших сиротских дум...
Только из этих трёх сёл ушли на войну 957 человек. Все обещали вернуться живыми и с победой.
Но не всем суждено было сдержать слово. 492 похоронки прилетели в сёла за четыре лихих года. В некоторые дома горе стучалось и раз, и два... А семью Алещенко война срубила под корень. Погибли Василий Григорьевич — отец и пятеро его сынов: Михаил, Максим, Егор, Василий и Николай...
Имена, имена... Среди них — женские. Горло сдавило обручем. Ушли на фронт — 65. Добровольно взвалили на хрупкие плечи дело, которое испокон веков по праву и долгу исполняли мужчины. Не вернулись в отчий край — 21.
Легли навечно в братские могилы. Не отлюбив, не испытав счастья материнства, не попестовав ни детей, ни внуков...
Стоял долго. День был солнечный. Остро пахло подтаявшим снегом, набухшей вишнёвой корой. Скорой весне радовались птицы. В их разноголосицу вплетались звонкие голоса школьников. Жизнь продолжалась...
И тут вспомнилось, как в конце нашего разговора Анна Никитична Цымбалова посетовала: «Внучата всё пытают, много ли я на войне подвигов совершила... Удивляются, что ни одного. Зачем, мол, туда и ходить было, на войну-то...
За Победой, говорю им, родненькие. За Победой...»
Подполковник А. КЛЮЧЕНКОВ (1987)