Есть один «текстовый» признак в стиле модерн в живописи, в котором я не уверен, что он присутствует в каждом произведении такого стиля. Признак этот: омертвление одушевлённого и оживляж неодушевленного. Кажется некой тупостью – брать и его применять и применять в очередном и очередном произведении. – Или таков удел мастерства вообще? Артисты, скажем, не сходят с ума оттого, что им каждый вечер приходится играть одну и ту же роль. – Не знаю… Признак этот настолько особенный, что, зная о нём, кажется, что он бросается всем в глаза, и просто позор – им пользоваться.
В детстве – лет 6 мне было – я сделал для себя открытие, о котором умолчал перед товарищами. Оказалось, что глаза со света, попав в темень, как бы слепнут. Один из «наших» домов имел – как его назвать? – подпол. Дом просто был приподнят на цоколе, а между землёй и полом первого этажа было пространство, кое-где используемое, но большинство территории было пустым. Ходить там надо было пригнувшись. А вход был, помнится, один. И оказалось, что, играя в прятки, можно просто сделать несколько шагов внутрь, и ты пропадал из виду для водящего. Он, бедный, всовывал голову и ничего не видел. А ты мог стоять чуть не рядом с ним и, пользуясь тем, что он тебя не видит, оббежать его и первым добежать до места, где он, закрыв глаза, считал, и «застучаться». Мы были достаточно малы, чтоб тот, кто сделал это открытие, получал здоровенное преимущество над остальными. Водящий аж боялся приближаться ко входу в тот подвал, потому что стремительно выбегающий из него имел фору перед крадущимся к нему. Ведь водящему не известно, как глубоко ты вошёл в темноту. – Так вот, оказалось, что довольно скучно – иметь надо всеми большое преимущество. И я вскоре рассказал, что открыл.
Теперь, когда я приступаю к художнику, пишущему в стиле модерн, я подобно себе-пацану испытываю угрызения совести, что знаю такой признак стиля, как омертвение/оживляж, когда другие его не знают. Тем более я смущаюсь, что признак-то этот не всегда бывает применён. То омертвение неявное, то оживляж надо надумывать.
Омертвение лица довольно очевидно, а вот оживляж бараньей шерсти и косм пастуха какие-то неявные. А вот в другом месте на малом формате, я цветочков не заметил, так они мне были подарком при увеличении.
Смотреть на эти одеревенелые лица нет никакой приятности. Что за мировая мука терзала душу Григорьева, не вычитаешь (про несчастное детство? про незаконнорождённость? про полушведскость среди русских детей? про самоубийство его невесты? про сумасшествие сына?). А это могло б примирить глаз зрителя с предлагаемым ему безобразием.
Почему же я пишу?
Я вызверился на такое предложение историка искусства, умнейшей женщины, но либералки в 2011 году:
«…холодный наблюдатель за вырождением не столько быта, сколько лиц русской деревни…» (http://loveread.me/read_book.php?id=100990&p=62).
Ей невдомёк, наверно, что, раз у Григорьева ТАКОЕ разочарование во всём, всём и всём, то ему естественнее заниматься «вырождением» вообще людей, а не русской деревни. Для доказательства чего я и воспользовался репродукциями картин, написанных в эмиграции.
Мёртвость, если не взглядов, то лиц (не русских!), каждый раз надо доказывать и с не гарантированным успехом.
Тогда я надумал воспользоваться его романом каким-нибудь. Например, «Юные лучи» (1912). Вот уж где у меня нет никаких заготовленных памятью признаков для стиля модерн. Я вообще не знаю ни одного литературного произведения такого стиля. Ну я, если думать, что подсознательный идеал распоряжается в произведениях любого вида искусства, каким занялся его хозяин, то роман этот тоже должен быть в идеостиле модерн, тоже человеконенавистническим.
Я стал читать и диву дался: я такого никогда не читывал! Во-первых, Григорьев прикинулся человеком, не умеющим писать что-то большое и связное. – Например, у его главного героя, Георгия, питерского художника, есть жена Лика, появляющаяся на первых же строчках, но, вроде, в качестве любовницы, а их хозяева, где они остановились в Австрии, парадоксально терпимы к этому. Что Лика его жена становится полностью ясно где-то в середине романа, где уехавший от Лики Георгий в Петербурге раз слышит вопрос товарища-художника, не скучает ли он без жены. – То есть думать надо, что григорьевский повествователь имеет в «своей» голове, что Лика жена Георгия, и этого, МОЛ, ему, повествователю, хватает, чтоб он «не сообразил», что читатель-то этого не знает, пока ему повествователь не сообщит. – Таких ляпов – сотни, если не тысячи. То есть это тщательнейшая подделка под неумение писать. Как необразованному зрителю кажется про Григорьева же, художника, что он не умеет рисовать.
Повествовать способен «забыть», что столь бестактно (по мнению Георгия) спросивший его о жене художник уже ушёл, и Георгий лишь мысленно с ним спорит о жене, и перевести может этот забывчивый повествователь свой рассказ читателю в «реальное» (рассказываемое повествователем) общение Георгия с Ликой. В мыслях Георгия, что ли?
Из-за обилия таких ляпов читать роман можно лишь как переносить казнь. Но я терпеливый. Плюс прерываюсь, когда не в мочь. Ну и понемногу продвигаюсь в концу.
О причине оставления Георгием Лики не сказано ничего. Можно лишь в середине романа догадаться (от перипетий с отношениями Георгия с Милой в Петербурге), что он Лику счёл слишком приземлённой (телесно соблазнительной), что не пристало ультравозвышенной душе Георгия-художника (причём о его творчестве решительно ничего повествователем не говорится, будто повествователю, не в пример Григорьеву-художнику, абсолютно ничего не известно о живописи как проблеме для творца).
Я представлю пример телесной соблазнительности, а слова с сексуальной аурой подчеркну:
«Лика рядится въ новыя платья: ярко красныя и синія, очень плотно прилегающія къ тѣлу; гладкія и въ полоскахъ, который продолжаются до колѣнъ, а внизу кокетливо и 'туго перетягивагатъ ноги, подобно множеству обручей.
Она носитъ какіе то сумашедшіе чулки. Ноги ея превращаются въ маленькія и стройныя; локоны заботливо расчесаны и собраны въ тугой столбъ; челка на лбу вновь подстрижена и молодитъ лицо. Еще два, три локона щекочутъ ея обнаженную, немного длинную шею и тсмнаго золота шнуръ, перехватывая ее подъ грудью, тяжело падаетъ на выпуклыя ягодицы».
Ну? Не перегиб разве? – Перегиб. – Мне кажется, что тон персонажа (Георгия) придан персонажу в словах повествователя затем, чтоб посмеяться Григорьеву (не повествователю) над выспренним персонажем (Георгием). Выспренность последнего создать отдано повествователю. – Зачем? – Затем, чтоб более едко Григорьеву смеяться над Георгием.
Продолжаю цитировать.
«Лика сама хочетъ написать его любимому другу; несмотря на всю ея вражду къ его душѣ, которую Георгій такъ безкорыстно полюбилъ...
Она выдвинула гнутый ящичекъ, напомипавшій времена Людовика XV и достала изящную маленькую бумагу и конвертъ на шелковой подкладкѣ неопредѣленнаго цвѣта.
А слезы такъ и капали; грудь такъ и рыдала, такъ и прыгала...».
Лика психологически необосновано (насмешка над повествователем) плачет, раз плачет при письме врагу. Но этой несуразицей повествователь хочет показать, насколько Георгий тонок, раз чует обманчивость слёз Лики, к чему она прибегает, чтоб подольститься к Георгию. Видно, виновата. Кокетничает со всеми. И вдруг испугалась, не обидится ли Георгий. А Георгиев два. Обычный, который вожделеет к ликиным телесам и злится на себя за это. И не обычный, который злится на себя. – Типичная раздвоенность символиста, хотящего примирить плоть и дух, создав новое христианство. За что Григорьев Георгия презирает настолько сильно, что, чтоб не выдать себя, поручает тихо насмехаться над Георгием – кому? – повествователю.
Перед нами ненавистный сверхразочарованному ницшеанцу, Григорьеву, Георгий, своим символизмом с каким-то сверхоптимизмом в каком-то сверхбудущем ультратонкого, но раздвоенного человека.
Притворяющегося монолитным сверхчеловеком.
Над чем тоже стОит ницшеанцу посмеяться.
Как?
Таким, например, сложным построением.
Уехаший из Австрии от низменной жены, Лики, Георгий ищет в Петербурге утешения у более сложной женщины, замужней Милы Базаровой. Сложность её тихо высмеяна повествователем (неумением того писать, но с инициативой описывать ТАКИЕ тонкости). Тонкости в том, как красивой женщине изящно и без скандала не давать в последнем итоге увивающимся за нею мужчинам. Не давать за низменность их желаний. Даже Георгию, которого она среди других выделяет хотя бы как художника.
И вот она выманивает того обещанием, что она ему отдастся в поезде (в Орёл), но со сверхзадачей – усмехнуться над слабой частью его раздвоенности на обычного и на сверхчеловека-добряка.
Так что за насмешку над выспренним Георгием себе устроил Григорьев? – Он заставил повествователя тихо поиздеваться над обоими: Милой и Георгием в такой сцене:
«— Я не люблю эти ласки... Онѣ слишкомъ подчиняют…—
И немного помолчав, она также зло продолжала:
— Скажите, по правдѣ, вы поѣхали со мною только потому, что я обѣщала принадлежать вамъ?..
Буревъ молчал. Онъ сидѣлъ, словно, каменный .
— На вашем мѣстѣ, никто пожалуй, не отказался бы провести со мною ночь...— Тогда онъ сказалъ:
— Слова ваши напоминали мнѣ еще одну ночь проведенную вмѣстѣ съ вами же. Вы сказали, возьмем только ликеръ, чтобы окупить кабинет… Теперь же вамъ пришла въ голову очень похожая мысль: поѣзжай со мною, чтобы окупить меня…—
Его покойный голос не причинил женщинѣ особенного безпокойства; она только бросила привычный взгляд, который приходилось ей расточать на своих поклонников. Этих хищниковъ, не жалѣвшихъ глаз газели... Быть можетъ озлобленный взгляд, когда она хотѣла доказать „бѣлымъ неграмъ" ихъ „пошлую страсть".
<…>
Статуя Командора...—Дразнила она. И тянула къ нему свой ротъ, прикрытый свѣжимъ лепесткомъ розы. И онъ долженъ былъ стиснуть зубы, чтобы они не щелкали.
Милый, у меня къ вамъ такое хорошее чувство. Ахъ, милый... Закурите папироску, закурите, закурите...—
Она слегка коснулась своими губами его рта. Буревъ исполнилъ ея просьбу и снова сидѣлъ безъ движенія въ своемъ углу. Это было такъ трудно... И немного удивленная этому, Мила на чемъ то сосредоточилась. Но поза, въ которой она сидѣла была очень рискована; она могла упасть отъ выпитаго ликера. Нѣтъ, она была достаточна сильна чтобы крѣпиться... Онъ сказалъ; голосъ его былъ почти жестокъ:
— Раздѣньтесь и останьтесь въ чулкахъ... —
— Отвернитесь... — Отвѣтила она боязливо.
Онъ услышалъ, какъ соскакивали крючки съ петелокъ ея одеждъ. Наконецъ онѣ упали...
— Я докажу вамъ—совершенно покойно сказалъ Буревъ,—что не думалъ такъ дурно о васъ, какъ вы подумали обо мнѣ. Я буду сидѣть безъ движенія...—
Едва успѣлъ онъ проговорить послѣднее слово, какъ зубы его щелкнули. Онъ не смогъ бы произнести ни одного звука; онъ выдалъ бы свою слабость и вызвалъ бы у женщины злую насмѣшку надъ своею жалкою ролью въ этой умной любви... Мозгъ его вздрогнулъ отъ внезапныхъ визговъ женщинъ, который собрались въ буйную гурьбу, хохотали и высмѣивали его, кто былъ столь храбръ и вздумалъ издавать „новые законы" тамъ, гдѣ до сихъ поръ не существовало никакихъ законовъ... Куда не проникалъ ни одинъ зоркій глазъ, гдѣ была полная тайна, о которой не могъ бы разсказать ни одинъ полубогъ слова, побывавшій тамъ какъ гость.
Почти нагая и возмущенная она снова сѣла на диванъ.
— Третьеклассникъ.—Дразнила она.
— Статуя Командора...—
— Вы влюблены въ вашу волю?...—
— Да.—Бодро отвѣтилъ онъ.
— Больше чѣмъ въ меня?..—
— Больше.—
Голосъ Бурева звучалъ правдиво и женщина прищурила одинъ глазъ для того, чтобы лучше понять своего сосѣда. Но ей не удалось этого; она снова нервничала и металась на диванѣ со своимъ сухимъ ртомъ, какъ жаждущій звѣрь. Ея губы коснулись его рта, но чувствуя въ немъ мертвое, снова блуждали...
— Ты не долженъ быть такимъ... — Нервно шептала ему Мила.
— Я хочу, я хочу, чтобы ты сталъ другимъ...—
— Я хочу, я хочу...—
Да, теперь онъ могъ бы сказать себѣ: вотъ женщина, которую ты хотѣлъ со всею мощью ея личнаго желанія, со всею правдой ея страсти... Теперь она въ полномъ сознаніи. Она сама въ этомъ тебя увѣряетъ. Бери ее. Кричи небу свою благодарность; оно видѣло твои муки, и оно послало тебѣ счастье. Мила твоя, твоя.
Но Георгій Буревъ издавалъ новые законы. Онъ долженъ былъ принести женщинѣ еще одну, быть можетъ, послѣднюю жертву, на которую она ему намекнула... Да, онъ такъ думалъ, потому что, ту которую любилъ, не только не окупить любое купэ въ мірѣ, но даже цѣлая жизнь отдѣльнаго мужчины... Прекрасная женщина! Не ты ли есть единственная богиня земли и царица, единственная, которая не должна отмѣнять смертную казнь.
— Нѣтъ, ужъ лучше пусть моя собственная дверь прищемить мнѣ палецъ...—
Полушутливо отвѣтилъ онъ на обнаженную страсть возлюбленной.
— Хе, хе... — Смѣялся его мозгъ.—Ты хорошо подумалъ, не завели ли тебя чувства въ лабиринтъ, и не наступилъ ли ты нечаянно на истину, пискъ которой, вернулъ тебѣ сознаніе?.. Хе, хе, хе... Не правда ли есть надъ чѣмъ подумать?—
Но совѣсть Георгія была покойна. Она какъ мать, которая хорошо знала своихъ дѣтей, все-же, защищала то лучшее и безкорыстное въ человѣкѣ, что зовется любовью, которую высмѣивалъ въ немъ мозгъ...».
И Георгий уснул от усталости.
Надо ли акцентировать в этой цитате писательские ляпы, применённые Григорьевым для повествователя? – Надо. Для объективности, что они рассыпаны всюду по роману, где – гуще, где – реже. Тут – редко.
«единственная богиня земли и царица» в перечислении должно б быть тут повышение ранга, а есть понижение.
«металась на диванѣ со своимъ сухимъ ртомъ» - метание дано с точки зрения (именно зрения) Георгия, а сухость её рта он видеть не может.
«снова блуждали» - речь о губах, но перед этим они не блуждали.
Ну и ещё эта манера доказывать примерами, - как про «буйную гурьбу», - что Георгий практически всегда, когда не спит, находится в изменённом психическом состоянии: то видения, то слёзы. Ну карикатура, а не естественный человек. – А на самом деле насмешка повествователя и Григорьева над экзальтацией символистов как таковых.
Не могу не отчитаться о небольшой проверке, какую я устроил Григорьеву, притворяющемуся, что он не умеет писать. Раз роман датирован 1912 годом, то когда писался? – До 1912-го? Что и подтверждается упоминанием Москвы при поездке в Орёл.
«1912 - через Орёл пошли первые беспересадочные прямые дальние поезда в Санкт-Петербург» (https://vk.com/@-38738036-letopis-orlovskih-zheleznyh-dorog-daty-i-faktychast-11852-19 .
Так что все эти писательские ляпы у Григорьева такие же, как корявости на его картинах – специально.
В Москве Георгий покинул Милу, хоть она просила его поехать до Орла и быть проще.
Тут-то я и рискнул порыться в душе Григорьева с помощью его вот этого романа. И не могу сказать, чтоб удачно. – Но попробую предсказать, чем кончится. – Новым типом лишнего человека в русской литературе. Тот натягивает на себя идеальность-сложность, а на самом деле он ни на что не способен. То есть, по Григорьеву, живи или не живи – это не имеет никакого значения. Жизнь – бессмысленна. Что и есть ницшеанство.
И теперь читаем роман до конца…
.
А вот и конец. Насмешливо-мистический. Георгию всё Лика стала вспоминаться. Настолько, что он взял железнодорожный билет в том маленький город, где она родилась. А там Ликина младшая сестра сообщила ему, что Лика пять дней назад умерла. Оставила ему предсмертное письмо. Толстое. Когда он его развернул, «оно было пустое».
.
Я угадал.
Это отрадно. Значит, и с картинами я угадал.
23 марта 2024 г.