В четырнадцати километрах от Савичей есть деревня Кониплотино. Живёт в ней старый кержак Семён Никитич Ганицев. Родом из простых крестьян. Семья его не богатая, но дружная. Жена Анна Леонтьевна шибко набожная. В доме икон полно. Всех учили, коли из дому выходишь, обязательно скажи «Господи, благослови». Как все староверы, ели и пили только из своей посуды. Семён Никитич строгие правила соблюдал. Но вот когда выпьет, то уж не сетовал, что посуда чужая.
Вставал затемно, до первых петухов. На жизнь зарабатывал тем, что валял валенки. Звался за это пимокатом (пимы - валенки). Сам же всегда ходил в прохудившихся валенках. Местные над ним подшучивали:
- Никитич, почто сапожник без сапог?
Он за словом в карман не лез:
- Коли валенки худы – знать хозяин хоть куды!
Житейская смекалка его выручала ни раз. Всегда находил, что ответить. Грамоте не обучен. Зато какой артист. Байки, песни, частушки сочинял. Душа любой компании. В каждой деревне в округе добрые знакомые. Коли гость захаживал, стол накрывали, веселились. Как Семён Никитич начнёт петь-рассказывать – заслушаешься. А уж бабы как смеялись, когда он шутки-прибаутки заворачивал. Всё поближе норовили сесть, хорош чертяка. Меж собой поговаривали, что и колдовать мог.
После революции 1917 года поручили ему с сотоварищами построить КПЗ. Чтоб туда сажать всех, кто законы советской власти нарушит. Бригада в семь человек копает, сруб ставит, окна с решётками. Семён Никитич до работы охоч. Лопатой машет, частушки поёт:
Раскулачивают Сёму –
Но какой же он кулак?!
Он живёт – перебивается
С чаёчка на табак.
Ты подумай-ка, подружка,
Петьку раскулачили,
Его новую гармошку
На торги назначили.
Наступает нынче рай –
Обобрали весь наш край:
И корову, и телушку,
И перину, и подушку.
Мужики гогочут, заливаются. На коллективный смех прибежал начальник:
- Чего веселитесь, мужики? Работы нет? Так мигом организую. Опять ты, Семён, баламутишь народ?
- Так тяжко робить. С шуткой-то оно легче идёт. Не бузи, Митрофаныч. Всё-всё, дальше пошли.
Николай Митрофанович ничего не сказал, только недобро на Семёна Никитича глянул и пошёл в свой кабинет.
Семён тут же зарядил:
Митрофаныч наш хитёр,
С рабов дерёт три шкуры.
Мы отгрохаем забор,
Пусть под ним ночует.
Коль начальник – дурачок,
В кабинете мается,
Мы под дверь ему наложим,
Пущай поубирается.
Мужики пуще прежнего залились:
- Ох Сёмка, гляди, прознает про твои таланты.
- Коли болтать не будете, не прознает. Али не петь больше?
- Чего сразу не петь. Кто нас так ещё позабавит. Других ухарей не ма. Мы –могила. Так, мужики?
- Ага! Итак жизнь не балует. Так хоть тута посмеёмся.
На следующий день достроили, двери тяжёлые поставили, щели законопатили. Принимай, начальство, работу. Начальство приняло. Всё добротно, крепко. Вызывает бригадир к себе Семёна:
- Слыхал я вчера, Никитич, ты частушки горланил. Шибко раскулачиванием недоволен. Тебя ж самого раскулачили. Али ты против решений советской власти?
- Бог с тобой, Митрофаныч. Там про власть и не было.
- Напрямую, может, и не было. Только уж намёки твои вполне ясные. И что перебиваешься ты с чая на табак, и что гармошку на торги назначили. Я всё знаю. Донесли уж.
- Так-то просто частушка-веселушка. Мужиков подзадорить, повеселить. И только.
- И только? Да это прямое недовольство политическим курсом. За такое и посадить можно. Про себя, кстати, тоже слыхал.
- Полно-те, начальник. Неужто решил каземат опробовать на мне?
- Правильно мыслишь. Чтоб моральный дух работников не разлагал, первым и сядешь. На пятнадцать суток. А коли не одумаешься, то срок и увеличить можно. А за личное оскорбление ещё пятнадцать добавлю.
- Эх ты, управленец. Ничего не смыслишь в творчестве народном, валенок!
Осерчал бригадир. Хоть и наслышан о колдовских способностях артиста, но страху не выказал. Скрутили Семёна Никитича да в КПЗ затолкали:
- Впредь думать будешь, чего поёшь.
- Вы чего, мужики? Сами же божились, что никто не узнает. А теперь вона как? Чем он вас взял? Денег пообещал али угрозами?
- Ох, Никитич, не по своей воле тебя скрутили. Сам знаешь. Мы ни гугу. Видать Митрофаныч сам услыхал.
- Да как сам-то? Все ж вместе были. Сдал кто-то, не иначе.
Мужики друг на друга косятся. Кто мог? Никто не сознаётся. Пока сидел частушечник под арестом, стали выяснять, кто предатель:
- Не ты ли, Петька, донёс?
- Ну тебя, Лёнька. Дурак я чо ль какой?
- Дурак не дурак, а угодить Митрофанычу так и норовишь. Знамо, какой интерес имеешь.
- Это какой такой интерес?
- Такой. Жены твоей сестра Митрофановскому брату кума.
- Сам-то понял, куда загнул? Седьмая вода на киселе. Сдался он мне. А вот ты, Лёнька, поди свою выгоду имеешь?
- Какую выгоду?
- А кто в замы его рвётся? А? Не я.
- Да он уже себе назначил Андрюху.
- Мужики, не я это. Вот вам крест. Зам я так, на бумаге. А на деле роблю как все. Да не имею привычки доносить на своих.
- Ишь, правильный выискался. Кто ж тоды?
- Афонька-дурачок поди сболтнул? Где надо, прикинется…
Так месяц друг на друга агрились. Переругались. А оказалось, что никто из них не причастен. Сын Митрофаныча – Борька частенько с ребятами игрался возле отцовой конторы. Мужики не замечали: ну бегают ребята, поди разбери, кто чей. Все чумазые, росту примерно одного. Он-то папке и донёс. Память у пацана крепкая. Всё упомнил. Мол, дядя Семён про тебя песни поёт, что ты дурак и под дверь они тебе наложат. Всё как на духу выложил. Тут-то Николай Митрофанович и решил такую непотребщину прикрыть. В прямом смысле. Пусть знают, что с начальником шутки плохи. Накажет, как пить дать.
Семён Никитич отсидел положенный месяц. Как вышел, продолжил сочинять да петь. Только поглядывал, нет ли Борьки поблизости. Свои не сдавали. Кто ж их веселить будет? Такой самородок, талант.
А у бригадира с тех пор урожай не родится. Да Борька в учёбе уж не блистал. Может и вправду наколдовал пимокат? Но все кониплотинские верят, что накликал на себя беду начальник, не иначе. Негоже Никитича под замок сажать. Певчей птичке клюв не заткнёшь, за решёткой не удержишь.
