От Ивана Кулика ушла жена. Забрала новую фуфайку, корову в поводок и отправилась к своей матери, на соседнюю улицу.
Иван при ее сборах стоял на крыльце, беззаботно курил, с ухмылкой посматривая на дородную жену и стельную корову, собиравшихся в поход. А когда они голова к голове подошли к воротам, бросил веско, со значением:
— Курица не птица, баба не человек...
Жена во дворе промолчала, а на улице раззявила варежку на всю улицу:
— Ты к этой курице еще на карачках приползешь!
Иван презрительно сплюнул и с высокого крыльца показал ей в спину, распространенную расейскую величину — руку по локоть.
Сколько он себя помнил (а перевалило ему уже за сорок пять), за ним не водилось такого способа передвижения, как карачки. Он мог напиться вдрызг, до безчувствия, но всегда шел домой на своих двоих, пусть и выписывая по дороге замысловатые вензеля. И потому угроза жены была для него пустым звуком.
Иван был мужик толковый, на работу спорый. Мог сруб срубить крестовый, печь выложить на старинный фасон, починить швейную машинку или часы с кукушкой, выхолостить кабанчика и еще сделать уйму других дел, которые он хоть и считал пустяшными, не мужской руки, тем не менее, когда доводилось их выполнять, делал не тяп-ляп, а на совесть, и обязательно со свойственным только ему куражом. Лихой был в деле мужик, с изюминкой.
Лишь скрылся в проулке вихляющий зад жены и безразлично болтающийся хвост коровы, Иван принялся ретиво хозяйничать. Назавтра была суббота, банный день; первым делом натаскал в баню воды и дров. В доме вымыл добрый гектар полов, удивляясь, что когда-то отгрохал хоромы чуть меньше крейсера, на котором служил в юности. В завершение, под вечер, сварил в огромном чугуне, больше похожем на чан, наваристых щей на неделю и, напившись после баньки крепкого чаю из крутобокого дедовского самовара, плюхнулся расслабленно на диван с охапкой цветных журналов. Ничуть не страдая от одиночества.
К чтению пристрастился недавно, из-за чего и вышла с женой Валькой буза не на жизнь, а на смерть. Вернее, не из-за чтения, а из-за содержания прочитанного.
А все началось с чего: стали у Ивана слабеть глаза, прописал ему доктор очки. Иван пришел домой, стал критически, с недовольством и вздохами, рассматривать их. Тут жена Валька возьми и брякни без ума:
— Что ты на них, как мартышка, лупишься? Надень да прочти что-нибудь, если читать не разучился. Сразу поймешь — как они тебе, может, как корове седло, ни уму, ни зрению.
Иван послушался совета, напялил на свой хрящеватый, битый нос очки, в роговой, профессорской оправе, взял с подоконника забытый дочерью-студенткой журнал и, морща нос с непривычки, прочел по слогам название — «Красные дни».
Открыл страницу, где буквы помельче, и забубнил коряво: «И ложь оставалась ложью, и правда становилась правдой...».
Буква за буквой, слово за словом. И захлестнули цепко Ивана строчки о крутой, жестокой, но завидно красивой судьбе лихого донского казака Филиппа Миронова. До третьих петухов сидел на кухне у припечья, смолил папиросу за папиросой и читал, скорбно вздыхая. На работу пошел — очки и журнал под смешливый взгляд жены в сумку, в которой полдник носил, как святыню уложил. В обед мужики в столярке в домино стучат, а он уши ладонями захлопнул, раком над верстаком встал, губами кисло шлепает: читает. Чудно столярам — бригадир в очках, да еще в журнал пялится. Умора, да и только.
И к тому, что с чьего-то занозистого языка профессором Утятиным прозвали, Иван отнесся наплевательски. Только ответил, кривя губы: «Ты хоть горшком меня прозови, токмо в печь не ставь».
Журнал — «Роман-газета» — с продолжением оказался.
Иван сходил в библиотеку и только расстроился: там на него очередь больше, чем за бесталонной колбасой в магазине. Тогда он под вечер, не говоря жене ни слова — все равно не поймет, выкатил из сарая старенького «Ижака» с коляской и затарахтел в сторону города, благо — бешеной собаке сто километров не крюк. Вернулся за полночь, замерзший, как цуцик, а посинелые губы в блаженной улыбке застыли.
Жена спросонья на него, ознобисто выплясывающего у порога, глазами лупала-лупала, а когда Иван, что собака с костью, с журналом в зубах на гретую печь юркнул, завыла не хуже пожарной сирены:
— Ты куда, скаженный, на своем драндулете мыкался, где, обормот, до трех часов ночи колобродил? Что, седина в бороду, бес в ребро?..
— Дура, — окрысился Иван с печи. — К Ленке в институт за журналом ездил.
— Ты что, заполошный, белены объелся? Сто верст обормоту не крюк! — начала помаленьку выходить она из столбнячного состояния.
— Для моряков это пыль, — залезая в очки, как послушная лошадь в оглобли, буркнул в оправдание Иван и уткнулся в журнал.
— Тебе к доктору надо, — присоветовала сухо Валька.
— Был! Вот очки приписал, — нехотя отбрехался Ванька.
— Тебе не глаза — мозги править надо. Кому расскажи — смехом изойдут. Куда? В город, на проклятой моциклетке, ой, умора, — продолжала распаляться она.
— Чеши отсюда! — психанул озлобленный Иван. — Подымай парус и шустро дуй в гавань, курс прежний.
Жена бесстыже, выше колен, задрала ночнушку и накручивая, как для соблазну, задом, нехотя поплыла в спальню.
— Так-то будет лучше, — вздохнул Иван и завороженно уткнулся в журнал.
И еще две ночи кряду не сомкнул глаз. А когда в конце романа в тюремном дворе вжикнула предательская пуля и упал замертво зачинатель легендарной Первой конной Филипп Миронов, сердечный человек и башковитый полководец, перед Иваном свет померк...
Супруга, увидев остекленелые, как у мертвого карася, глаза мужа-грамотея, с испугу в кои веки добровольно поллитровку на стол поставила:
— Трескай, может, читать бросишь.
Удивленный Иван ужом с печи соскользнул и без лишних вопросов полнехоньким стаканом освежился. А паскудное недовольство все сжимало сердце змеюкой.
Постоял, потер ладонью под рубахой волосатую грудь, разгоняя по телу живительное тепло, присмолил от уголька с печи цыгарку и с выдохом, ехидно процедил:
— А Ворошилов-то — ловкач, подпевала со стажем...
Валька, ни сном ни духом не зная, о чем таком муженек в журнале вычитал, безразлично встряла:
— Тебе чё, Ворошилов пупок укусил, что ты над ним погаными словами измываешься?
Иван от неожиданного заступничества жены на момент стушевался и принялся потухшим голосом лепетать о том, что, может, с легкой руки Ворошилова Иванова деда, командира полка, в тридцатом на десять лет в тьму-таракань затуркали и там кончали. Но вдруг ни с того ни с сего зло вспыхнул лицом и загремел с яростью:
— Я-то, чабан, своим сермяжным умишком никак дотумкаться не могу, прям невдомек, с какой такой радости моя благоверная, япона-мать, за Ворошилова когти выпустила, а оказывается, вон где собака зарыта...
— И где же тая собака зарыта? — прежним равнодушным тоном, но со смешливым лицом полюбопытствовала Валька.
У Ивана от огромных, со сливу, глазищ узкие щели огненных бойниц остались, поднеси пучок соломы — в момент вспыхнет.
— Понятно твое кулацкое нутро, — сверля жену глазами, зло кричал он. — Ворошилов-то — партеец...
— Ну и что?
— Что «ну»? Гну, — наступая на супругу, распылялся он. — Когда я у берегов Кубы месяц безвылазно в торпедном отсеке мариновался, ты тут с кем шуры-муры гоняла? С партейцем Васей, али подзабыла? — наполняя граненый стакан водкой, сквозь стиснутые зубы, ехидно цедил он.
Жена, распялив в тягучем зевке рот, вяло отмахнулась, как от надоедливой мухи:
— Мели, Емеля! А при чем здесь партейцы?
— И как же ты рыженького да пузатенького балабола-инструктора подзабыла, а-а?.. — кривя лицо, допытывался Иван.
— Чего это я позабыла? — прыская смехом ответила жена. — Даже очень хорошо помню. Прислал, значит, ты мне письмо, где с гонором сообщаешь, что вот уже почти месяц спишь с какой-то торпедой. Я девка глупая была, спервоначалу в слезу вдарилась: нашел мой милок Ванечка какую-то иностранную лахудру по имени Торпеда и занимается с ней любовью. Вот тогда и подвернулся мне под руку инструктор Васечка.
Иван залпом опорожнил стакан и с громким стуком поставил его на стол:
— Так вот, где собака зарыта: Клемент, значит, партеец и твой рыжий хахаль того же поля ягодка, вот и раскрылась твоя неуемная сущность.
— Дурак ты, Иван, читал бы лучше про Красную шапочку, коль в серьезных книжках ни бельмеса не петришь, — психанула и Валька.
У Ивана недобро желваки под небритой кожей перекатились.
Жена, горьким опытом ученая, шомором с лавки скинулась и в спальную дверь попятилась.
— Я дурак, а Васенька, значится, умненький, — все больше свирепел Иван. — Да катись ты к едрене-фене к своему недомерку, — наступая на жену, кричал он.
Жена шустро напялила юбку, сорвала с гвоздя новую фуфайку и в ночных тапочках, пятясь к двери, как заведенная талдычила:
— Ты что, Вань, ополоумел? Ты что как с цепи сорвался...
И уже открыв входную дверь, высказала ему все, что о нем думала:
— Ты что, в детстве головой с печки падал? Заладил: Ворошилов, Буденный. Они-то пожили в свое удовольствие, на таких дураков, как ты, чихая с вышки без передышки. Чего щас-то расхорохорился, чего ж пять лет назад в тряпочку сопел? Свободу почувствовал? Вам еще энта свобода и демократия выйдут боком, помяните мое слово. Вспомните еще и Буденного, и Ворошилова, и Брежнева, да уж повернуть будет поздно. А то захотели и рыбку съесть, и на ... сесть, не выйдет.
Да так за собой перед оторопевшим Иваном входной дверью саданула, что будильник с навесной полки брякнулся и задребезжал как полоумный. Истеричный звонок будильника как отрезвил Ивана, и он понуро пошел провожать жену с коровой.
Три дня Иван жил без жены, как кум королю, солнцу брат. Ни бабьих хлопот, ни скандалов по пустякам — не жизнь, а малина. Читай сколько душе угодно, и никаких тебе споров о партейцах.
Приволок Иван из библиотеки кипу разных журналов. И принялся азартно читать, а под конец просто листать, смотря разные картинки.
В одном из журналов наткнулся на обнаженную — ну копия Вальки. Иван ту картинку без зазрения совести из журнала выдрал и кнопочкой к стене над кроватью прилепил. Днем ничего, а ночами в снах стала являться такой, как на картинке. Маялся Иван, встанет мокрый среди ночи и смолит папироску за папироской. За неделю с лица спал: вот довела проклятая картинка.
А тут беда за бедой нахлынула, как проклял кто-то.
Первым подох поросенок, за ним — сукотная ярка, по чужим дворам разбрелись куры да гуси. В общем, куда ни кинь, все Ивану клин. Весь изнервничался.
Зашел как-то за папиросами в сельмаг да и прикупил к ним литр водки. Горе квасом не залечишь!
Пришел домой, врубил телевизор, там депутаты рубахи друг другу рвут, каждый доказать хочет, как лучше жить. Иван плюнул в сердцах и переключил на другой канал — там президент золотые горы обещает: «А в противном случае, кричит, — под поезд лягу». Ивану стало жалко поезд, выключил балаболку. Понял только одно — пора выпить за такую чудесную жизнь. Вышел на улицу в поисках напарника: с кем задушевной беседой взбаламученное сердце разрядить.
Смотрит: дед-шабер через дорогу к колонке с пустым ведром ковыляет. Свистнул Иван. Обернулся старик. Иван по кадыку пальцем щелкнул и на дом свой указал.
Старик, глухой как тетерев, но зоркий как сокол-стервятник, чинно поставил ведро на обочину и прытко в направлении Иванова двора пошкандыбал.
Только расселись за столом, как следом прикатилась дедова старуха с челиговым веником наперевес и давай охаживать старика: «Я те куды отправила? За водой. А ты, басурман, куды приперся?»
Иван еле утихомирил бабку:
— Горе у меня, тетя Маша, горе, понимаешь. Поросенок сдох, и ярка вместе с им, вот за их упокой и решили выпить.
Бабка угомонилась и присела на краешек лавки. Выпили по одной, закусили. Иван налил по второй. Бабка выпила и начала говорить тайным шепотом:
— Это все Валька изделала, за то, что ты ее из дому турнул, она у тебя домовых и забрала.
Иван криво поморщился. Дед как будто слышал бабку, соглашательски кивал головой.
— Чаво морщишься? — возмущенно вскинулась на Ивана бабка. — Федьку Кочергу не помнишь? Женка от ево ушла, так через месяц у ево ногу отрезали, говорят — ханхрена. Какая к черту ханхрена? Она сама Гальке-вертолету сказала: «Посмотрим, как он без домовых-то поживет». — И бабка торопливо закрестилась.
Иван уже захмелел и, чтоб угодить скандальной старухе, кивал головой. А бабка взялась рассказывать еще уйму других историй, так или иначе связанных с домовыми. У Ивана голова пошла кругом, но тут очухался глухой дед и сразу повел речь о плохой пенсии:
— Разве в советское время такое было, чтоб люди в мусорках куски подбирали, а? Ответь мне, — пристал он к хозяину.
— Дед, ты же сам в советское время семнадцать лет отсидел, а сейчас хвалишь советскую власть. Как такое может быть? — крикнул старику через стол Иван.
— Я за свое сидел, и все сидели за свое, а щас все кричать: «Ды я сидел ни за что». Все за свое сидели, правда, сроки большие были, а так все получали свое. А энту, как там ее, Задворскую-Назадворскую («Во-во, Новодворскую», — встряла бабка) я бы щас сам расстрелял, — возмущался старик. — Ишь, сука, власть ее кормила, поила, выучила, а она, когда стала разумной, давай энту родную власть обсирать, — Сталина на нее нету.
— Айда домой, айда, — торопливо залопотала старуха, загребая старого в охапку, — а то еще на семнадцать лет угодишь. — И уже из дверей крикнула Ваньке: — Поверь, без домовых твой двор пойдет прахом. — И вытолкала деда во двор.
— Куфайку новую забрала, — бубнил Иван вслед бабке, словно та могла его услышать. — Вот с куфайкой она домовых и умыкнула, — пришел Иван к окончательному выводу, — внепременности с куфайкой. — И он жалостливо заплакал.
Вернулась бабка Маша, забрала свой веник. Иван ее за широкую юбку ухватил:
— А какие они — домовые, а-а?
Старуха почмокала губами и залопотала певуче, как при покойнике:
— Махонькие, ну прям тобе котята.
Поправила концы головного платка и более строго закончила:
— Без домовых, поверь старой на слово, ни в одном хозяйстве достатку вовек не будет.
Иван зарыдал в голос, уронив голову на стол. Бабка махнула на него веником и пошла восвояси…
На столе, ни с того ни с сего, заверещал будильник, Иван поднял голову, долго и тупо смотрел на него:
— Чё, урод, разверещался? Как с Валькой домовых упускать, так ты нате вам пожалуйста, а как... — Иван потерял нить рассуждений и, обреченно махнув на будильник рукой, пошатываясь направился в переднюю комнату. Там долго сидел на диване, обхватив голову руками, затем взгляд его упал на сейф с ружьем. Он встал, достал из него разобранную двустволку, собрал, невесть для чего подул в порожние стволы и, закинув ружейный ремень на плечо, решительно направился на улицу.
В соседнем дворе визжала до хрипоты бабка Маша, дед не унывая горланил песню: «Хазбулат удалой, дам коня, дам седло...» Слышно было, как по спине старика несколько раз приложились веником, на что тот сменил песню: «Генерал аншеф ему отпуск дал...»
Бабка, завидев Ивана с ружьем на плече, запричитала:
— Ты куды, оболдуй, с ружьем направился? Ты что, непутевый, удумал? — дребезжала она, грозя Ивану веником.
— Домовых возвращать, — хмыкнул пьяно Иван и пошел за калитку.
По дороге в расхлябанной телеге ехал вдрызг пьяный егерь Рафкат Садыков, поминутно чмокая на маленькую, лохматую кобылу тонкими губами. Завидев шагающего Ивана с ружьем, натянул резко вожжи, падая на спину.
Спросил, неуклюже слезая с телеги:
— Твой куда с ружьем пошел? — и икнул.
— Егерей отстреливать, больно много вас развелось, почти как начальников.
— Не имеешь таких правов, — искренне возмутился Садыков и опять икнул.
Выбежала бабка Маша и метнулась с причитаниями к Ивану:
— Не бери греха на душу, нет никаких домовых, пошутковала я. А ты сразу за ружье, ни балда ли, всякой брехне верить? И я прям как из ума выжила, с кем пошутила. — И старуха сокрушенно всплеснула руками.
— Есть домовые, — убежденно топнул ногой Иван и едва не упал.
— Дурню хоть кол на голове тещи, он все равно скажет «есть», — окрысилась старуха, стараясь вырвать у Ивана ружье.
— Чё ты лезешь? — отпихивая старуху, недоуменно спросил Иван. — Оно все равно не заряжено.
— Какой домовой? — заинтересовался Садыков, доставая с передка телеги бутылку самогонки.
Иван как мог внятно пересказал ему бабкины бредни, вставляя подохшего поросенка и Валькину куфайку:
— Понимаешь, — теребил он Садыкова за рукав, — они махонькие, но они-то жили у меня, а значит, они мои, и нечего их хватать всяким Валькам, мои они.
— Значит, моя Файка тожа уперла домовых в одеяле. То-то, я смотрю, у меня пиджачок захарелся, а соседка ховорит — курить ф пастели надо меньше, а енто, оказывается, фсе Файка финофата. Я чичас к ней поеду и заберу сфоих домовых, — заклинило на домовых и егеря Садыкова.
— Да делайте вы што хотите, — психанула бабка и отправилась за пустым ведром к колонке, бурча по дороге, — ну пьянь, ну обормоты, хуже робят...
А Иван с Садыковым выпили самогонки прямо из горлышка, каждый заню-хал рукавом своего пиджака, и мирно разошлись, каждый за своими домовыми.
В дом к теще Иван зашел без стука, с ружьем на плече.
Теща, сухопарая баба, с самозабвением месила тесто в квашнице на лавке у стола. Валька стояла раком у печи и, отворачивая лицо, подкладывала березовые чурки в ненасытный зев печи. Здоровый рыжий котяра, заискивающе крутился под ногами у тещи. Мирная обстановка господствовала в доме.
— Здоровеньки булы, — поздоровался Иван разухабисто, весело.
Обе удивленно и испуганно обернулись на его слова.
— Ты какого приперся-то? — вместо «здравствуйте» сухо отчекрыжила Валька.
— Домовых возвертай, — решил он брать быка за рога, — а то поросенок издох, — и Иван как назло забыл, что он еще хотел сказать Вальке обидное.
— А черта с рогами тебе не надо? — вытаскивая руки в тесте из деревянной кадушки, взвизгнула очухавшаяся теща.
— То, что у вас такого добра хватает, я знаю. Возвертайте по добру моих домовых, — стуча прикладом ружья об пол, как можно строже сказал он, — а то ведь шутки закончились, — и потряс ружьем.
— Стреляй, милок кучерявый, — и Валька нахраписто двинулась на мужа.
— Ты брось, брось, — миролюбиво утихомиривал жену Иван. — Оно к тому же и не заряжено, — и отставил ружье в угол возле лавки.
— А домовых вы мне возверните, — уже тоном просьбы настаивал он.
— А че их искать-то? Вон они, в подполье, — запела осмелевшая теща и подмигнула дочери, — Валька как заявилась, так туды их спрятала: от греха, говорит, подальше, Иван-то, говорит, все захапал, а мне хоть домовые достанутся. И конфет им еще дала, — скрючила теща умильное лицо.
Иван, не разуваясь, протопал к крышке лаза в подполье и, открыв его, погрозил теще пальцем:
— Ну, ежели объегорила… зашибу. — Когда начал спускаться по крутой лестнице, попросил Вальку: — Ты хоть бы огня какого дала, темно.
Валька подала фонарик.
Теща следом захлопнула крышку лаза и задвинула на него флягу с водой. — Помоги, что ли, чаво стоишь, — прикрикнула она запаленно на дочь. Вдвоем и справились.
Иван какое-то время настырно торкался в доски лаза, кроя жену и тещу отборной матерной бранью, затем подозрительно затих, послышался стук передвигаемых стеклянных банок. А затем его восторженный басок:
— Ну и славная у тебя медовуха, мать, сама в рот льется, и закусить добра хватает, — и тут же громко загорланил: «Врагу не сдается наш гордый «Варяг», врагу ни за что не сдается...»
Теща испуганно хлопнула себя по худым бедрам и запальчиво закричала:
— Паразит непутевый, вот пустила козла в огород, — и все суматошно нахлопывала себя по бедрам. — Ты брось лакать-то, я ведь на седьмое ноября приготовила. Вот паразит, чтоб вы провалились со своими домовыми. — И начала одна оттаскивать флягу с люка.
Ванька все горланил песню, но вылазить, несмотря на все уговоры и увещевания тещи, отказывался.
Тогда она дочь подключила:
— Уговори своего беспутного, скажи, что домовые у тебя в сарае спрятаны и ты ему счас их вернешь, только пущай вылазит с погреба, пока там все не переколотил. Ну навязались на мою голову...
Ванька после долгих уговоров все же вылез, с трехлитровой банкой медовухи в обнимку и башкой в паутине. Теща кинулась было отнимать свое добро, но это оказалось бесполезным делом. Легче было кота научить разговаривать, чем у зятя алкоголь отнять.
— Ох дура я, дура, — тонко причитала она, беспомощно смотря на дочь. — Давайте собирайтесь и у себя дома шукайте домовых. Приедет Галька с мужем — чем я их угощать буду?
— Молоком, — хохотнул Иван, усаживаясь возле окна на лавку и хлебая из банки. — Хоть бы стакан дали, — укорил он женщин.
— Счас, и стакан, и домовых, — равнодушно отбрехалась Валька.
— А чё сюда Садыков приехал? — тычась носом в стекло, удивился Ванька, — и лошадь уже распряг.
Валька тоже прильнула к окну и через минуту ехидным голоском пропищала:
— Допился, забулдыга, свою корову от лошади отличить не может.
— Ступайте-ступайте оба до свово дому, — стала агрессивно выпроваживать их шибко радушная теща, — хватит людей-то смешить, всё домовых ищут...
— Это мысль, — разом отрезвев, поддержал Иван и просительно добавил: — Валь, домой. Вот тебе крест — читать брошу, честное слово.
— А пить?
— И пить!
— Тогда оставь банку и пошли, — обувая материны калоши, устало согласилась Валька.
— Идитя, идитя, — обрадовалась теща, забирая у зятя медовуху, — только пукалку свою не забудь.
— А ты из нее соседей стрелять будешь, — заржал Иван, закидывая ружье на плечо.
На улице прошел небольшой дождик: было свежо, пахло ожившей зеленью. Ваньке дышалось легко и радостно.
— А ты домовых-то забрала? — настороженно спросил он жену.
— Успокойся, забрала.
— А то эта злыдня враз присвоит, скажет, что мои.
— Да зачем они ей, у нее самой их прорва, — улыбнулась жена.
Подошли к дому. Слева затарахтела телега.
Повозкой правила садыковская жена Фая. Сам Рафкат полулежал позади с обнаженной ногой на кипе одеял. Вторая нога в сапоге свисала вольно с телеги. Рядом сидел малай лет двенадцати, с гармоникой в обнимку.
— Здравстфуй, Ифан, — пьяно помахал рукой егерь.
— Привет, Рафкат!
Телега остановилась.
— Что с ногой-то? — поинтересовался, подходя, Иван.
— Понимашь, его сестра, — он указал рукой на жену, — сказал, што домовые живут на подловка, вот я полез, а лестница поломался, и вот, — указал он на ногу, — поломал, наверно. А Файка сказал, што я пит не буду и домовой всекта со мной будет. А как твоя?
Иван головой указал на Вальку и подмигнул Садыкову. Лошадь тронулась, Садыков опять упал на спину.
— Пошли, что ли, — Валька дернула мужа за рукав.
— Пошли, — согласился Иван. — А мой дед прав был.
— В чем?
— Что в патифоне люди есть. Ведь там играет кто-то.
— Играет, — согласилась жена, открывая калитку во двор.
Автор: Валерий Коваленко
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого.