На вечерний автобус Любка опоздала. Выбравшись в город за продуктами, хотела путь к остановке срезать дворами, но вышла почему-то на незнакомую улицу. Удивленно огляделась и неуверенно двинулась вдоль высоких домов с витринами, бликующими янтарными всполохами заходящего солнца.
И в одной из витрин увидела его! Она даже зажмурилась на мгновение – неужто на самом деле, а не привиделось? И поняла, что если сейчас уйдет, не примерив, никогда себе этого не простит! Черное платье, в облипку сидящее на поджаром манекене, было точно таким, каким виделось в ее снах – струящимся по низу, с маленькими жемчужными бусинками по горловине!
Дыхание у Любки перехватило, на негнущихся ногах она зашла в магазин.
Молоденькая продавщица вопросительно взглянула на женщину с объемными сумками в руках. Но Любке было не до нее – платье ее притягивало и гипнотизировало! Вблизи оно было еще прекраснее! Мягкая ткань матово отсвечивала и на ощупь была теплая и нежная, словно живая. В нем Любка почувствовала себя легкой и невесомой! Казалось, что стоит только захотеть – полетишь!
Внутри нее кто-то властно-повелительно сказал – надо купить! Но денег таких с собой не было – все было потрачено на продукты. Да и вообще таких свободных денег не было – целое состояние! Печально вздохнув, Любка пошла к выходу, вспомнив, что еще ехать домой на попутке.
До деревни добралась, когда уже фонари зажглись. Дом встретил темными окнами. Дочь вышла замуж и жила в соседней деревне. Вспомнив дочь, Любка улыбнулась и подумала – как же хорошо, что у Натахи не ее характер!
Сама Любка была спокойная и какая-то покорная что ли. Особой красоты не было, но длинная русая коса делала ее неотразимой, заставляла забыть обо всем остальном. И когда красавец Борис, на которого все девки заглядывались, позвал замуж, мать, не задумываясь, быстро дело сладила.
Борис был мужем суровым. И пьющим. И ревнивым без меры. Обойдя окрестных вдов и разведенок, которые его охотно привечали, глубокой ночью на неуверенных ногах вваливался в избу.
- С кем шаталась-гуляла? – Накручивал сильной рукой косу до самого затылка и начинал возить Любку по полу.
– Щас ты у меня как картошечка на сковородочке!.. – пьяно-глумливо бормотал он, злобясь все больше от ее молчания. Проснувшаяся маленькая дочка тихонько скулила в своей кроватке – знала, что нельзя голос подать – тоже можно под горячую руку попасть.
А когда уставал, падал на кровать и засыпал тяжелым пьяным сном.
Даже сейчас, будучи давно в разводе, Любка боялась его внезапных пьяных приходов. Ноги отнимались, когда он, гремя и натыкаясь на что-то в сенях, неуверенными шагами добирался до горницы, валил на кровать… И не было сил этому противиться! Тело, скованное ужасом, становилось чужим. Руки обвисали плетьми. Голова делалась пустой и звонкой, сознание выключалось. И только сквозь ватный туман этот ненавистный пугающий голос – Щас ты у меня как картошечка…
Натаха выросла совсем непохожей на робкую мать. Когда ее парень, изменив, пришел как ни в чем, весело скаля зубы и всем своим видом показывая, что он мужик и ему все можно, ловко брошенная тарелка с гречкой, оказавшаяся в тот момент в руках у Натахи, решительно и бесповоротно указала ему его место настоящего мужика. И вход в этот дом был ему навсегда заказан. После этого она быстренько вышла за парня из соседней деревни, который давно замуж звал, родила дочку и жила припеваючи со своим справным мужем, который в ней души не чаял.
А бывший ее, Витек, как напьется, приходил к Любке, плакал и рассказывал, какие все бабы суки и какой он дурак.
Управившись с делами, устроилась Любка у телевизора.
И похолодела, услышав грохот упавшего в сенях ведра…
Назавтра соседка Маша дочку замуж выдавала. Любка, конечно, была приглашена. Быстренько переделав дела, присела к зеркалу – красоту навести. Уложила волосы высокой короной, слегка тронула губы помадой. И попыталась замазать свежий уродливый багрово-лиловый синяк под глазом. Ссадины на руках можно прикрыть красивой шалью. Синяк не хотел маскироваться и был виден. Горестно вздохнув, Любка, захватив подарочные деньги, отправилась на свадьбу.
Свадьба была обычной – с хмельным застольем, криками «Горько!», неприличными частушками и танцами для тех, кто еще мог двигаться. Любке было весело. Не помнилось плохое – сейчас существовало только это кружение и дробное приплясывание под ритмичную музыку – Мама Люба, давай, давай, давай! – И Любка плясала, пока силы были.
И не замечала, что с нее не сводит глаз незнакомый мужичок, сидящий напротив за столом – не слишком крашевитый, весь кряжистый и немногословный. Пил мало, все за Любкой наблюдал взглядом потеплевшим, слегка улыбался в усы, видя ее незамысловатое веселье. А когда она домой засобиралась, провожать вызвался.
Засмеялась Любка – Да я ж в соседнем доме живу! – А он будто не слышит, рядом идет. В теплой ночи постояли у калитки, сверчков послушали. Говорить не хотелось. А потом почему-то рассказала Любка ему, незнакомому, какое платье с бусинками видела и какая она в нем красивая! А он вдруг сказал – Завтра приду. Забор поправлю. - Очень обыденно так сказал. Как о деле давно решенном.
И когда они уже собирались попрощаться, раздался пьяный хриплый голос – Ссука!
А потом взметнулась рука с зажатым кулаком!
Услышав этот голос, Любка обмерла, словно жизнь из нее в одно мгновение вытекла, зажмурилась и сжалась, готовая принять неминуемый удар.
Но почему-то удара не случилось, а бывший муж, странно всхлипнув, неловко осел, согнувшись пополам.
А этот мужик чужой очень внятно сказал жестким голосом, полным ненависти – Еще раз здесь увижу – убью!
И было в этом негромком голосе столько угрозы, что агрессор весь как-то съежился и попятился.
А потом новый знакомый повернулся к помертвевшей Любке и совсем другим голосом, мягким и теплым, сказал – Поправлю забор, поедем в город - то платье купим.
Очень буднично так сказал. Как о деле давно решенном.