«Страшные Сибирские Сны» - это искусство, которое заговорило, а вернее «замолчало» о праве на искусство культурного меньшинства...
Может ли быть услышан голос искусства, которое зрело тысячу лет под пудовыми снегами и обречено на тысячу лет одиночества, потому что заговорило другим языком, непонятном «белому» человеку, незнакомом культурной метрополии... И это язык молчания, белого безмолвия. Молчания, как высшей формы речи по завету авангардистов. Искусство, которому при рождении была уготована участь чужестранца в культурном логове государства. Бедная участь обеспечивать рынок культурных идентичностей, инсценировать национальную оригинальность. Поэтому тонкий голос из-под глыб заговорил о праве на производство смыслов, создания языка. Зашептал из царства холода и забытья о праве на искусство культурного меньшинства.
«Страшные Сибирские Сны» - это искусство культурного меньшинства. Искусство, которое зарождается под ледяными глыбами исторических ресентиментов - невроз сибирской ссылки, кости катаржников, варнаки... Историческая травма создает особую замороженную ментальность, холодную и невосприимчивую. Это составляет аномалию Эдипова комплекса сибиряка и становится незажившей раной с замерзшим гноем. Сибирский человек, как сибирская природа у Чехова - однообразная, бедная и беззвучная. Изучение природы сибирского человека сродни изучению сибирской антропологии. Должно ли искусство, имеющее эту историческую травму имитировать язык «культурного Левиафана», чтобы быть услышанным или вправе своё холодное молчание объявить культурным языком?
Происхождение собственного культурного языка одевания в меха, укрывания шкурами, начинается с пушной колонизации конца XVI века, которую описывает Александр Эткинд в книге «Внутренняя колонизация. Имперский опыт России». Баррели меха, задолго до нефти и газа, стали причиной территориальной экспансии Сибири. «Сибирь как страна заключала в себе золотое дно, но как часть государства представляла ничтожную и безгласную область», - пишет сибирский историк Словцов. «Золотое руно» - это сибирские меха. «Богатства, порождённые пушным промыслом, не знали границ. Не знали их и мифы, связавшие сибирские меха с русской душой. Вершиной этого мифотворчества стал роман австрийского писателя и историка-слависта «Венера в мехах»….
Мифогенный и загадочный пушной язык вызревал под снежными перинами четыреста лет зимнего сна. И это пробуждение, как модель свежемороженой эротики, то есть то, чего желали. Таинственный, суеверный язык животных шкур сформулировал определенную этику одичания, оторванности от культуры просвещения. Одичание, шкуры это этика Сибири и она нервирует доминирующий культурный нарратив, в рамках которого эта этика обречена быть непонятой. Значит, такое искусство требует определённой деликатности в восприятии, культурного сострадания, в котором известное выражение «вульгарное восприятие искусства имеет множество обличий» становится институтом права.
Права на существование такого искусства. И пока презумпция подлинности сибирского искусства испытывает доверие общества, вдохновленного системой элитарных воззрений, адвокатом такого хрупкого искусства может быть только наша совесть. Совесть во искупление греха «престижного потребления» Веблена, но как верный товарищ в понимании идеи подлинности. Быть апологетом чистого искусства или единственная участь искусства культурного меньшинства - «секс угнетенных»…
«В отношении угнетённых или «молчащих» совершается эпистемологическая несправедливость. Она строится в отстранении их от производства смысла, создания языка и порождения значений». «Страшные Сибирские Сны» находятся в тревожном фокусе этих перспектив и, значит, экзистенциальная проблема сибирского искусства есть. Она связана с Сибирью, как холодным, гибельным пространством. Пространством определённого контекста - обмерзание, экзистенциальный холод. Холод в значении и климата, и культурной «заморозки», отчуждения от культурно сильнейшего поля. Это искусство отражает «замороженное» сибирское сознание. И строится на антиномии - «выжить искусству в Сибири невозможно, родиться такое искусство может только здесь». По этой причине молчаливость становится её культурным языком, метафорой «великого безмолвия Кандинского»…
До исчезновения Запада стратегия самоэкзотизации была практикой художников 90-х, 2000-х годов, мечтавших улететь туда на «Бойсовском» самолёте. Например, так работала программа «Сибирского иронического концептуализма (sic)» - программа инсценировки сибирской идентичности. Она работала в самых делириумных сочетаниях по завету «Анти-Эдип» в духе Делёза и Гваттари. И когда искусство на правах преемственности обрастает мехом, чтобы «приспособиться к жизни на снегу» это становится каким-то особенным автохтонным языком и мне хотелось на нём говорить.
По этой причине сам акт укутывания в меха, оборачивания шкурами это попытка рассказать, то есть сочинить автохтонную культуру. И рассказ о ней становится личной мифологией и даже вещает сказочно. «Страшные Сибирские Сны это искусство, которое зарождается в Сибири, но в Сибири очень трудно выжить.
Метель, стужа, где-то недалеко бродит страшный медведь-шатун. Поэтому в Сибири нужно прятаться, кутаться в шерсть, укрываться шкурами, обрастать мехом, иначе не выжить. И искусство в Сибири требует утепления. Его нужно оборачивать в шерсть, кутать в шкуры, утеплять мехом».
Такова концепция «Венеры в мехах». Похищенная из европейской культуры Венера, как загадочная тень «Похищения Европы» Серова обрастает на зиму мехом. «Зима страшна тому, кто не знает, как приспособиться к жизни на снегу». Можно сказать, это «последнее похищение Европы»... Венера обрастает на зиму мехом, становится седым монстром, несчастным ницшеанским животным, не принадлежащим ни к какому известному виду, фантазмом онтологии «русскости». И само обращение к Венере, как вещи для создания личного мифа, проникнуто колониальной меланхолией, невозможностью увидеть Венеру в новой заре опускающегося занавеса. Поэтому её таинственная пустота и белизна это личный эстезис - мощнейший фантом русского авангарда. Белое залитого солнцем снега, белизна которого белее, чем может выдержать человеческий глаз. Это эманация белого сфумато Вейсберга и мне хотелось о ней говорить.
«Белое культурное пятно» это эстетика искусства «Страшные Сибирские Сны» и её происхождение тесно связано с традицией белого в русском искусстве, богатейшей традицией эстетизации «ничто». Ее родник - белое византийской традиции, белое теории чистого, пустого созерцания, белое мистического света, медитативного экстаза. Белое, как высшая форма изображения по завету авангардистов. Белое визионерского и утопического света, «белое безмолвие» Кандинского. Белый это безмолвный цвет, он не говорит, не дышит, не котируется на рынке. Это цвет в отсутствие цвета, не имеющий истории красоты, как, например, в изложении Умберто Эко 2004-го года «История красоты». Это диверсия цвета! Когда художник остаётся один на один с разрушенной палитрой.
«Страшные Сибирские Сны» это искусство культурного меньшинства, которое говорит о своей культурной множественности - смешении культур. В нём зашифрованы сибирская языческая дикость, преемственность истории русского искусства, колониальная меланхолия по западному искусству. Всё это те языки, которые составляют сочинённую автохтонность сибирского искусства и оно говорит своим загадочным языком молчания. Молчание, которое становится языком - как бы гнетущая участь, которая создаёт автору ещё более таинственную роль по завету Джона Ле Карре - «Шпион, пришедший с холода»...
В свое время Борис Гройс писал о России как о подсознании Запада, но нынче ситуация радикально изменилась. Весь «Запад» вся цивилизация на севере Азии изгоняется, улетучивается и сжимается как «шагреневая кожа». И всякая художественная рефлексия становится для автора его личным, тайным достоянием, почти сновидением, которое пока еще возможно воплотить в произведение искусства! Именно такого рода произведения составляют коллекцию искусства, из царства холода и забытья под названием «Страшные Сибирские Сны».
Сибирь покоится под белыми снегами забвения, спит покойно, заметённая снежным саваном. Кутается в меха, утепляется шкурами, обрастает шерстью, укрывает холодным покрывалом Изиды...