В одном из поздних своих писем поэт Афанасий Фет признаётся, что жизнь его была «самым сложным романом». И началось всё с момента рождения.
44-летний богатый мценский помещик Афанасий Неофитович Шеншин, лечившийся на водах в Германии почти год, привёз оттуда в сентябре 1820 года молодую жену — 22-летнюю Шарлотту Фёт, ожидавшую очередного ребёнка, которая бросила в Германии, в Дармштадте, своего мужа Иоганна Фёта, годовалую дочь Каролину, старика отца Карла Беккера, всё принеся в жертву своей страсти. Через месяц у неё родился мальчик, которого назвали Афанасием. Это лишь малая часть той «тайны происхождения», ставшей жизненной драмой этого человека. Главное же в том, что А. Шеншин явно не был его отцом, но и И. Фёт не считал его своим сыном (это явствует из переписки Шеншиных и Беккеров, разысканной уже в наше время).
Ребёнок Шарлотты Фёт, родившийся осенью 1820 года, был записан в метрических документах сыном Шеншина: этот подлог каким-то образом всплыл в 1834 году, последовал официальный запрос о рождении Афанасия и о браке его родителей — и тут жизнь мальчика испытала катастрофическое «превращение». Прожив 14 лет в родной усадьбе Новоселки и считаясь «несомненным Афанасием Шеншиным», он вдруг был отвезён в далёкую Лифляндию, в город Верро — в частный пансион немца Крюммера и вскоре поставлен в известность, что ему следует отныне именоваться «гессен-дармштадстским подданным А. Фётом». Эта «честная фамилия» немецкого мещанина (права на которую с большим трудом добились его мать и Афанасий Неофитович у дармштадтских родственников) спасала мальчика от позорного клейма «незаконнорождённого», которое отбросило бы его на самое дно общества и навсегда закрыло перед ним все пути в жизни. Но вместе с тем эта короткая фамилия, такая «мягкая» («Фёт» — по-немецки «жирный»), принесла её новому владельцу «жесточайшие нравственные пытки», подготовившие в его душе почву для того неискоренимого пессимизма, которым в последствии так отличались убеждения этого человека.
Оторванный от семьи, потерявший свою фамилию, отлучённый от дома (его не брали в Новоселки даже на летние каникулы), одинокий Афанасий рос в чужом городе, чувствуя себя «собакой, потерявшей хозяина».
Новую жизнь Афанасий начал под фамилией Фёт. Превращение русского столбового дворянина, богатого наследника в немца-разночинца сомнительного происхождения лишало Афанасия всех дворянских привилегий, имущественных прав, положения в обществе и гражданства даже. Фамилия стала ненавистной. «Если спросить, как называются все страдания и все горести моей жизни, я отвечу: имя им — Фет», — писал позже Афанасий Афанасьевич. Долгие годы отдал он борьбе за право принадлежать к дворянской России и носить имя Шеншин.
В 1837 году Афанасий Неофитович отвёз юного Фёта в Москву, в пансион профессора Московского университета Погодина, вскоре пансионер становится студентом университета (словесное отделение). В это же время происходят два события, которые и обозначают в его жизни момент «рождения поэта»: 18-летний Афанасий начал неудержимо писать стихи и познакомился с Аполлоном Григорьевым, тоже студентом университета и тоже горевшим страстью к стихотворству. Вскоре два друга стали и совсем неразлучны: Афанасий переехал в дом Григорьевых на Малой Полянке в Замоскворечье и поселился в комнатке на антресолях, через стенку от Аполлона.
Первые свои стихи Афанасий сумел показать Гоголю, который отметил — «несомненное дарование». Ободрённый «Афоня» и «Аполлоша» в доме на Малой Полянке готовили к печати первый, «студенческий», сборник стихов Афанасия (вышел в 1840 году под инициалами «А. Ф»). В этом же доме были созданы и многие уже зрелые, самобытные стихотворения, которые вскоре стали появляться в журналах под именем «А. Фет». Эта полная подпись впервые появилась в конце 1842 года под стихотворением «Посейдон» в журнале «Отечественные записки».
В первой же журнальной публикации буква «ё» ошибочно была заменена на «е». И в русскую литературу вошло новое имя одного из самых нежных и тонких лириков эпохи — Фет.
Новый поэт представляется читателю сельским жителем: «Деревню я люблю... Плохой я горожанин» и предлагает «лирический автопортрет» и «поэтическую декларацию» — стихотворение «Я пришёл к тебе с приветом рассказать, что солнце встало...».
«Подобного лирического весеннего чувства природы мы не знаем во всей русской поэзии!» — воскликнет под впечатлением этого стихотворения критик Василий Боткин. О «весеннем чувстве» — этой сердцевине фетовского творчества — будет много раз сказано в русской критике, и при этом для обозначения его появится даже устойчивое выражение — «благоуханная свежесть».
Однако, чтобы со всей очевидностью увидеть эстетически просветляющее, духовно освобождающее начало в фетовской поэзии, чтобы она не представлялась «возвышенным оправданием эпикурейской, благополучной жизни на лоне природы», нужно обратиться к единственному свидетелю духовного становления Фета. «Я не видал человека, которого бы так душила тоска, за которого бы я более боялся самоубийства... Я боялся за него, я проводил часто ночи у его постели, стараясь чем бы то ни было рассеять страшное хаотическое брожение стихий его души». Это слова Аполлона Григорьева о ближайшем и задушевном друге его юности. Это рассказ о рождении поэта Афанасия Фета. «Этот человек должен был или убить себя, или сделаться таким, каким он сделался... Страдания улеглись, затихли в нём, хотя, разумеется, не вдруг...»
Фет входит в «кружок» журнала «Современник», много печатается в нём. Особенно близко он сошёлся с Тургеневым и издателем «Современника» Некрасовым: первый стал на долгие годы его ближайшим «литературным советником», а второй не только превозносил его талант («человек, понимающий поэзию и охотно открывающий душу свою её ощущениям, ни в одном русском авторе после Пушкина не почерпнёт столько поэтического наслаждения, сколько доставит ему г. Фет»), но и столь явно отдавал в своём журнале предпочтение стихам Фета перед всеми иными — в том числе и своими собственными, — что Фет превратился в 1850-е годы в ведущего поэта «Современника» и фактически в одного из первых поэтов эпохи. Лев Толстой, прочитав в 1857 году одну из новых фетовских «весенних песен» (стихотворение «Ещё майская ночь») отозвался так: «И откуда у этого добродушного толстого офицера берётся такая непонятная лирическая дерзость, свойство великих поэтов?»
Когда появились чарующие фетовские строки: «Шёпот сердца, уст дыханье...», началась громкая слава поэта. На его стихи сочиняют музыку Чайковский и Рахманинов. Но Фет неожиданно круто меняет свою жизнь и поступает в армию: первый же офицерский чин давал тогда право на потомственное дворянство. 12 лет отдал Фет военной службе — «ложной, трудной, безотрадной жизни», сначала в кирасирах в глухой херсонской провинции, потом в лейб-гвардии уланского полка под Петербургом. Но судьба как будто смеялась над ним: за время его службы дважды выходили царские указы о повышении ценза для получения потомственного дворянства — сначала это был чин майора, а потом полковника. Достичь последнего Фет уже не надеялся, и в звании штабс-ротмистра увольняется в бессрочный отпуск, и на накопленный литературный гонорар уезжает путешествовать по Европе. В Париже он женится на дочери богатейшего московского чаеторговца Марии Петровне Боткиной.
Вернувшись из-за границы, Фет решает стать профессиональным литератором и заняться переводами. В Москве в доме Д. П. Боткина на маскараде в январе 1863 года он договаривается с книгоиздателем К. Т. Солдатенковым о выпуске двухтомника своих оригинальных произведений и переводов. Книга вскоре вышла. Радикально-разночинная критика встретила «чистую» лирику Фета шквалом пародий, насмешек и оскорблений. Не находя покупателя, собрание несколько лет пылилось на полках книжных магазинов. Это были 60-е годы — время кардинальных социальных преобразований, новых идейных веяний и резкого размежевания политических и литературных сил. Поэзия Фета, лишённая гражданских мотивов, не соответствовала «духу времени». В этой ситуации спасительной для Фета оказалась мысль «броситься из литературы в фермерство».
Узнав о решении Фета стать помещиком-агрономом, Лев Толстой написал ему из Ясной Поляны (20 июня 1860 года): «Писатель, Вы, писатель и есть, и дай бог Вам и нам. Но что Вы, сверх того, хотите найти место и на нём копаться, как муравей, эта мысль не только должна прийти Вам, но Вы и должны осуществить её лучше, чем я. Должны Вы это сделать потому, что Вы и хороший и здраво смотрящий на жизнь человек».
Из приданного жены Фет купил на юго-западной окраине родного ему Мценского уезда хутор Степановку с 200 десятинами чернозёмной пахотной земли. Это была ровная как блин, безлесная и безводная степь, где стоял ещё не отстроенный дом. Фет энергично принялся хозяйствовать. «Небольшой клок земли, на который я выброшен был судьбой, подобно Робинзону, с полным неведением чуждого мне дела, заставил меня лично всему научиться», — признавался начинающий землевладелец и всего себя отдал напряжённой, целиком захватившей его работе. Фет отделал дом, разбил цветники, насадил аллеи, вырастил на пустом месте сад, вырыл пруд и колодцы, сделал отличную подъездную дорогу на месте прежней непролазной колеи. Он серьёзно занялся хлебопашеством и коневодством. «Не знаю, как он выдержит эту жизнь (точно в пирог себя запёк)», — беспокоился Тургенев. Иван Сергеевич когда приезжал в Спасское, часто навещал Фета, переписывался с ним из-за границы. Выразительный портрет хозяина Степановки сохранился в одном из его писем: «Я не могу представить Вас теперь иначе, как стоящим по колени в воде в какой-нибудь траншее, облачённым в халат, с загорелым носом, и отдающим сиплым голосом приказы работникам. Желаю Вам всяческих успехов и до поднебесной пшеницы». А близкий друг и родственник Фета Борисов писал Ивану Сергеевичу из Новоселок в Париж: «Жду Фетюшку к 16 февраля... Вы ещё не видели его, когда он спешит в Степановку после Москвы. Тут только и слышу от него: «Ты сам знаешь, можно ли мне куда отъехать и... и... и... тысячами сыпятся разные хозяйские заботы».
Фермерская деятельность, возможность жить на своей земле, в «своём гнезде» дали Фету душевную оседлость. «В этой борьбе с природой и с практикой есть что-то освещающее душу, — писал брат жены Фета В. П. Боткин. — Меня радует твоё фермерство. Не говоря уже о том, что это есть единственное практическое занятие, которое может ужиться с поэтическою душою».
Лев Толстой, ещё раньше оставивший литературу ради «сельского дела», всячески поддерживал друга: «Вашей хозяйственной деятельности я не нарадуюсь, когда слышу и думаю про неё. И немножко горжусь, что и я хоть немного содействовал ей». В Ясной Поляне и Степановке при встречах они часто вели длинные разговоры о сельском хозяйстве, которым Лев Николаевич в то время тоже был увлечён. Но отношение их к этой области деятельности было различным. Толстого, как вспоминала его дочь Софья Львовна, увлекала поэзия сельского хозяйства: он любил породистый скот, изучал жизнь пчёл, любовался обильными урожаями, посадками деревьев и яблонь, интересовался работой и жизнью крестьян, вообще смотрел на него как на своего рода творчество. Фет же был практичным человеком и к этому делу относился в основном с точки зрения выгоды. Но таков уж он был, этот «устранённый сочинитель», рьяный сельский хозяин.
Свой опыт жизни и деятельности в пореформенной деревне Фет изложил в серии статей о ведении сельского хозяйства под общим названием «Из деревни». Первый из 50-ти «деревенских очерков» — «Записки о вольнонаёмном труде» — был опубликован в журнале Михаила Каткова «Русский вестник» в 1862 году.
Степановцы любили и ценили «Афанасьича», хотя он никогда не «обсахаривал» мужика, не подлаживался к нему. «Правильный барин», — говорили о нём селяне. Когда в 1868 году разразился голод, все средства от своего литературного вечера — 3000 рублей — Фет отдал голодающим крестьянам Мценского уезда. А когда эти деньги через 3 года ему были возвращены, он употребил их на постройку в селе Долгом больницы для крестьян. Но и это ещё не всё: Фет-практик сумел навести порядок в крестьянском землевладении в разных местах и подарил крестьянам на 16 тысяч собственной земли, 10 лет он избирался мировым судьёй.
По высочайшему указу 26 декабря 1873 года была наконец утверждена за Афанасием Афанасьевичем фамилия Шеншин со всеми связанными с нею правами.
Последний взлёт творческой активности Фета (поэт скончался в декабре 1892 года) совпал с важной переменой в его жизни: он прекратил хозяйственную деятельность и, купив в 1877 году великолепную старинную усадьбу Воробьёвку в Курской губернии на реке Тускари, сделал её «обителью поэзии».
Здесь он завершил свой многолетний труд, издав полного Горация в своём переводе, перевёл и издал «целую библиотеку римских авторов» и, наконец, выпустил 4 поэтических сборника под общим названием «Вечерние огни» (1883, 1885, 1888, 1891). После выхода третьей книги П. И. Чайковский написал в одном из писем: «Считаю его поэтом безусловно гениальным... Фет есть явление совершенно исключительное. Нет никакой возможности сравнивать его с другими первоклассными нашими или иностранными поэтами».
Софья Андреевна Толстая, описывая в мемуарах встречу с Фетом в Ясной Поляне весной 1891 года, вспоминает необыкновенное цветение яблонь и Фета, восхищённого ею и сестрой Татьяной: «Он декламировал нам стихи, и всё любовь и любовь. И это в 70 лет. Но он своей вечно поющей лирикой всегда пробуждал во мне поэтическое настроение...» «... Всё та же, вечно молодая поэзия, для которой нет ни возраста и никаких оков» — так сказала та же С. А. Толстая (в одном из писем 1886 года) Фету о его лирике.
Ставьте ♡ делитесь мнением и подписывайтесь на канал!
С уважением, автор канала Наталья