Анна Ильинична собралась на прогулку. «Гуляла» она обычно на лавочке возле подъезда. В хорошую погоду часами просиживала, греясь на солнышке, наблюдая за жизнью двора да поджидая случайную собеседницу. А что одной-то в четырех стенах делать? Она тщательно запирала замки, когда этажом выше хлопнула дверь, раздался быстрый перестук каблучков.
Мимо Анны Ильиничны вихрем промчалась Раечка, хорошенькая шестнадцатилетняя девушка. Старушка еле узнала выросшую на ее глазах девчушку: вместо кос на голове красовалась «бабетта», черные блестящие волосы перехвачены алой ленточкой, на губах яркая помада, тоненькая девичья талия затянута широким поясом, на ногах «взрослые» туфли, а на ресницах дрожат слезинки.
Дверь наверху тут же вновь распахнулась, и Анна Ильинична услышала гневный голос соседки Антонины:
— Рая, вернись немедленно! Я запрещаю тебе в таком виде идти! Негодная девчонка! Ну погоди, упрямица, я тебе вечером устрою головомойку!
Дверь с шумом захлопнулась. Анна Ильинична поспешила на своих больных ногах во двор в надежде на продолжение представления. И не ошиблась. Раечка добежала до угла дома и замедлила шаг. Нерешительно потоптавшись, она тихонько пошла обратно, присела на скамейку у подъезда.
— Здравствуй, Раечка! Какая ты стала взрослая да красивая, тебя и не узнать, — вкрадчиво начала Анна Ильинична. — И куда же ты, такая нарядная, собралась?
— Здрасте… К подружке… на день рождения, — нехотя ответила девушка.
— Мать-то как осерчала! Небось, за туфли? Или за помаду? И часто тебе так влетает?
— Да все время воспитывает, как маленькую! Словно не видит, что я выросла уже.
— Да, да, родную бы дочь не тиранила, поди, а за сиротку и заступиться некому!
Анна Ильинична сочувственно покачала головой. Рая изумленно взглянула на нее:
— Родную дочь? Сиротку? Что вы такое говорите?!
Анна Ильинична прикусила язык:
— А ты…? Ой, да не слушай меня, старую! Это я так… к слову. Болтаю, сама не знаю чего…
Но Раечка ее уже и не слышала, в голове у нее вихрем кружились мысли, обрывки воспоминаний, давних вопросов, выстраиваясь в единую картину. Она сорвалась со скамейки, как птица с ветки, побежала домой. Анна Ильинична растерянно поглядела ей вслед и перебралась к другому подъезду, от греха подальше.
— Вернулась? Вот и умница. Умойся, причешись по человечески, и иди как девушка, а не как пугало, — примирительно говорила Антонина дочке, но та молча пробежала мимо нее в комнату, вытащила из комода коробку с фотографиями и стала лихорадочно в ней рыться.
Антонина с удивлением наблюдала за ней.
— Что случилось? Что ты ищешь?
Рая вгляделась в одну из фотографий, потом сунула ее в руки Антонины:
— Так ты говоришь, я на бабушку похожа, а бабушка была цыганкой? Эта бабушка?
С пожелтевшего от времени снимка улыбался Федор Игнатьевич, муж Антонины, молодой и здоровый, а рядом чопорно застыли его родители, все трое светловолосые, с простыми русскими лицами. Тоня и забыла о существовании этой фотографии.
— Ты мне врала… ты всё врала! Ты не моя родная мать! Кто я? Кто мои настоящие родители?
— Дочка, погоди, послушай меня… — Тоня в растерянности попыталась обнять Раечку, но та вырвалась, слезы бежали по перекошенному, такому родному личику.
— Я тебе больше не дочка! Не хочу тебя слушать, обманщица!
Девушка швырнула коробку с фотографиями на пол, метнулась из комнаты. Хлопнула входная дверь, потом дверь подъезда, и все стихло. В комнату заглянула соседка Ираида:
— Можно? Что тут у вас произошло? Что за шум? По какому поводу слезы?
За долгие годы жизни в одной квартире Ираида стала для Тони не просто соседкой, а близкой подругой, почти родным человеком. Они привыкли и горести и радости делить пополам. Антонина, заикаясь от волнения, пересказала произошедший разговор.
— Видимо, кто-то из соседей постарался. Я всегда боялась, что это рано или поздно случится, — добавила она.
— На каждый роток не накинешь платок, — вздохнула Ираида — прав был Федор, надо было Раечке еще в детстве все рассказать. А сейчас самый сложный возраст… Она и так норовистая… И где ее теперь искать?
— Надо подружек обойти, — засобиралась Антонина.
— Это лучше мне сделать, с тобой она сейчас не будет разговаривать. Напиши мне адреса, а сама оставайся дома, вдруг одумается и вернется.
Ираида быстро собралась, и зажав листок с адресами в руке, убежала. Антонина осталась одна. Вздохнув, она стала собирать рассыпанные по полу фотографии. С одной из них ей задорно улыбалась десятилетняя девочка-гимназистка в форменном платье с белой пелериной и двумя русыми косичками. Девочка сидела на низком пуфе между родителями: отцом, близоруко щурящимся сквозь пенсне, и мамой — красивой моложавой женщиной в строгом платье. Сзади, приобняв родителей за плечи, стояла старшая сестра. Ее длинная толстая коса, предмет зависти маленькой Тони, струилась по высокой девичьей груди.
Тоня вглядывалась в родные лица, она хорошо помнила тот беззаботный майский день: сданы переводные экзамены, начинаются каникулы; у отца, имевшего большую врачебную практику в их городе, выдался редкий свободный день, и они всей семьей отправились в кафе-мороженое Евграфова, лучшее в городе. Никто и не подозревал, что их ждет впереди, какая судьба уготована.
Меж тем события назревали тревожные, вскоре началась война. По бульвару вместо нарядных дам маршировали солдаты. Ушел на фронт, да так и сгинул жених сестры. Закрылось кафе Евграфова, следом закрылась гимназия, в ее стенах расположился военный госпиталь. В бывших классах стонали раненные, а в актовом зале, где еще недавно вальсировала на выпускном старшая сестра Тонечки, оборудовали операционную. Их отец, оставив свою частную практику, работал теперь в этом госпитале. Приходил домой измученный, усталый, лишь на несколько часов, чтобы поспать.
Потом в их жизнь вошло новое слово — «революция». По улицам вместо солдат ходили с красными флагами рабочие, молодёжь. Знакомые спешно уезжали. Опустели и один за другим закрылись магазины. Кухарку, прослужившую у них в семье много лет, рассчитали. В сознании девочки-подростка слово «революция» прочно ассоциировалось с голодом и холодом, заполнившими их жизнь.
На смену одной войне пришла другая, гражданская. Она была повсюду. В округе шныряли банды. Знакомые шепотом пересказывали слухи один страшнее другого. На несколько дней волна погромов и грабежей накрыла и их город. Вся семья сидела за зашторенными окнами и в страхе прислушивалась к стрельбе на улице, к крикам на лестнице. Несколько человек ворвались в их квартиру. Тоню спасло то, что она потеряла сознание, бандиты сочли ее мертвой. Последнее, что она слышала, были отчаянные крики сестры и мамы.
Очнулась она в госпитале. Знакомые окна, стены, сдвинутые в угол парты. Еще недавно она сидела за одной из них на уроках. Она силилась понять, как сюда попала. К Тоне подошел молодой врач. Лицо его было ей знакомо. Она вспомнила, что видела его, когда он приходил к отцу. Федор Игнатьевич тоже узнал в этой девушке, которую полумертвой нашли и принесли соседи, дочку своего учителя и друга. Он приложил все свои знания и силы, чтобы вернуть ее к жизни. И Тонечка потихоньку пошла на поправку. Окрепнув, она не смогла вернуться в опустевшую квартиру, где все напоминало о тех страшных событиях, и где ее никто больше не ждал. Она осталась одна на всем белом свете.
За время своей болезни девочка очень сдружилась с Федором Игнатьевичем, привязалась к нему. Да и он привык заботиться о ней, и сам не заметил, как ее присутствие стало для него необходимым. Так Тонечка и осталась при госпитале. Без дела не сидела, старалась быть полезной: помогала ухаживать за больными, стирать и скатывать бинты, выполняла поручения Федора Игнатьевича. Постоянная занятость и забота о других помогали ей справиться с собственной бедой.
Кончилась Гражданская война, жизнь постепенно входила в новую колею. Когда Тонечке исполнилось восемнадцать, они с Федором расписались. Как врач он знал, что она никогда не сможет родить ему ребенка, но она сама стала его ребенком. Он заботился о ней, как только мог. Его беспокоило, тепло ли она одета, что ест, что читает, о чем думает. Он настоял, чтобы жена окончила курсы медсестер, помог устроиться на работу в ту же больницу, где работал сам. А она привыкла слушаться его и во всем на него надеяться.
Федор Игнатьевич стал главным врачом городской больницы, ему выделили шикарную по тем временам квартиру — отдельную, двухкомнатную. И все в их жизни было бы прекрасно, если бы не эта их общая беда. С годами тоска по детям становилась все сильнее. Они никогда не обсуждали эту болезненную тему, но муж и без слов прекрасно понимал, о чем жена плачет бессонными ночами у окна, а она понимала, о чем украдкой вздыхает муж при виде чужих играющих во дворе детей.
Годы шли. Прошла и осела в воспоминаниях молодость, все больше серебристых нитей замечала Антонина в шевелюре мужа, а потом и в своей собственной. И вновь в привычную жизнь ворвалась война, все смешала, наполнила дни тревогой и страхами. Уходя на фронт, Федор Игнатьевич позаботился, чтобы жена осталась работать в больнице, вновь ставшей военным госпиталем. За ее жизнь он беспокоился больше, чем за свою. Вернулся он в сорок третьем, после тяжелого ранения. Война сильно изменила его, погасила огонек в глазах, состарила душу. И отныне опорой семьи стала Антонина, взявшая на себя заботы о муже-инвалиде.
Теперь они занимали только одну комнату в квартире, во вторую еще в начале войны подселили эвакуированную из Петрограда Ираиду. В чем-то судьба Ираиды была схожа с судьбой самой Антонины. Революция, а затем Гражданская война оставили ее, воспитанницу Смольного, сиротой. Сгинула бы и она в той мясорубке, если бы не появился в жизни девушки друг и покровитель в лице красного командира. Приметил рыженькую, поцелованную солнышком девушку и оставил при себе. В мирное время он стал директором завода и надежной защитой для Иды. Вот только мужем так и не стал.
В коридоре хлопнула входная дверь. Антонина быстро собрала фотографии в коробку и сунула ее в комод.
Продолжение следует...