#время_историй
Был конь у Райхана, коням господин,
Подпрыгивал к небу на сорок аршин.
И вот Ахмедхану Райхан подарил
Могучего мать, — украшенье кобыл.
Однажды табунщики шумной толпой
Коней своих выгнали на водопой,
И вдруг кобылица, резвясь на ветру,
Ударив по холмику мощной ногой,
Пробила копытом в могиле дыру.
И видит: во мраке, глазами блестя,
Руками по комьям земли колотя,
Глядит из могилы живое дитя.
"Наверно исчахла у матери грудь, —
Сказала она и легла отдохнуть. —
Могила темна, холодна, глубока,
Пускай он попьет моего молока".
С тех пор ежедневно кобыла тайком
Кормила младенца своим молоком,
И стала она, словно палка, тонка,
И кожа на брюхе отвисла мешком.
И вот к Ахмедхану табунщики в дом
Вбежали и молвят, склонясь перед ним:
"Худеет кобыла с той самой поры,
Как ходит к могильной плите Гуль-Ойим,
Твоей благородной несчастной сестры.
Худеет кобыла, что делать нам с ней?"
От срама и страха стал снега бледней
Судьбой уличенный хитрец Ахмедхан
И молвил: "Когда кобылица опять
Придет на могилу сестры полежать,
Пускай подползет к ней табунщик один
И ловко накинет на шею аркан.
Подпрыгнет она на двенадцать аршин,
И станет известно, что скрыто под ней".
На кладбище все побежали скорей,
Подкрался к кобыле табунщик один,
Вскочил, размахнулся, и легкий аркан
Взлетел и понесся, в полете свистя.
И сразу кобыла взвилась к небесам,
В прыжке ее было двенадцать аршин.
И видят они: человечье дитя
Губами к ее присосалось сосцам.
Ребенок сорвался, ребенок упал,
Заплакал и снова в могиле пропал.
Когда о ребенке узнал Ахмедхан,
Коварный приказ был табунщикам дан:
Взнуздать кобылицу покрепче уздой
И не отпускать ее на водопой.
Он думал: "Племянник непрошеный мой,
Сестры моей мертвой таинственный плод,
Во мраке могилы без пищи умрет".
Но был недоволен приказом народ.
Два храбрых джигита поднялись с зарей,
Рассыпали возле могилы сластей,
И вырыли яму, и спрятались в ней,
Чтоб лучше следить за могилой. И вот
Огромный голодный младенец ползет
Наверх из могилы. Младенческий взор
Впервые увидел и солнца восход,
И птиц в поднебесье веселый полет,
И желтых степей необъятный простор,
И снег на вершинах сияющих гор.
Он сласти заметил, их в руки берет
И пухлыми пальцами тащит их в рот.
Вскочили джигиты, рванулись вперед,
Могилы засыпали сумрачный вход,
Ребенка на руки схватили они,
И в город его притащили они.
Раскаяньем, страхом, тревогой объят,
Сказал Ахмедхан, что он счастлив и рад,
Сказал, что он праздник устроить готов:
Джигитов созвал и созвал стариков,
И вот уж в чугунных утробах котлов
Для юных и старых готовится плов.
Народу дитя он с крыльца показал
И так, притворяясь счастливцем, сказал:
"Туркмены, мы будем родными ему,
Дадим же, туркмены, мы имя ему".
Народ, обратись к старику одному,
Просил его имя назвать. И мудрец,
На камне у ханского сидя дворца,
Раздумывал долго. Потом наконец
Спросил: "Кто, скажите ребенка отец?"
В ответ он услышал, что нету отца,
Узнал, что взрастила могила его,
Узнал, что вскормила кобыла его.
"Тогда мы его назовем Гуругли", —
Сказал он. И благодарила его
Вся площадь, ему воздавая хвалы.
