София вышла на Литейный. Впервые за долгое время она вырвалась из декретных будней. В Подписные издания. Она шла и примечала каждую сказочную дверь, запыленное окошко, витиеватый балкончик, угловатую крышу и пыталась понять почему раньше часть деталей городской композиции ускользала от нее — видимо она сама проносилась мимо гонкой загнанной лошадки. В Подписных уже давно открыли второй этаж — сегодня она сможет его увидеть и выбрать себе небольшой подарок, от Поляндрии No Age.
Раньше свободного времени казалось совсем нет, но в точке декрета София чётко осознала, что оно точно раньше было. Время. Вот уже два года она не могла выйти почти никуда, — только урывками, отдавая почти всё свое время сыну. Егорушке. «Сегодня удалось урвать у судьбы четыре часа. Можно ни о чём не думать. Просто идти, в состоянии no age.» Ноги-пони пронесли Софию уже мимо Подписных прямиком к арке Анны Андреевны. Она очнулась. Возвращаться назад не имело смысла. Таков путь. This is the way. София свернула налево и застряла в арочном своде, читая надписи и разглядывая рисунки. Впереди её уже поджидал старый друг, замёрзший льдинками Шереметевский садик. Десятилетия тому назад бежала София в Фонтанный дом с набережной, ощущая близость хмурой глади с осколками льда. Время меняет нас, оставляя трещинки и зарубки не только на зданиях, лестницах, но и на сердце, на теле.
В садике по левой стене от входа разместилась фигурная композиция — видимо из квартир советской эпохи, инсталляции. Вечером тут будет гореть подсветка, но она уже её не увидит. Только дневное время сегодня её. Не вечернее. Льдинки мешали поближе разглядеть этюды в миноре, и София пошла дальше искать ноктюрны в мажоре, вспоминая юность и гулко стуча своими каблучками-шпильками, прорезая замерзший лед. Горенко. Анна.
В такт с городом. Тук-тук. Голо-лёд. Ледогол. Ледокол… Мужество… В ритм с Анной Андреевной. «А вот и памятная плита, установленная в 2006 году, как же давно я тут не была, — подумала София, — Анна Андреевна, простите. Только сегодня смогла, вырвалась к Вам в гости. Помните мой приезд в Комарово, в студенчестве, мы вышагивали с отцом по главной аллее кладбища на встречу с Вами. Я ее помню до сих пор. Ваш профиль, стену и крест. Мужество тоже со мной почти что ли с рождения, уже въелось в петербуржско-ленинградскую кровь.»
«Мы знаем, что ныне лежит на весах
И что совершается ныне.
Час мужества пробил на наших часах,
И мужество нас не покинет…»
В Шумерийской кофейне было тихо. София взяла зелёный чай с жасмином и села у окошка. «Цена кусается, но сегодня можно. День праздничный. Встреча с Анной Андреевной.» И вспомнился ей дом-музей Марины Цветаевой в Борисоглебском переулке и книга Элизабет Барийе о любви Модильяни и великой поэтессы. Судеб сплетения.
«Есть черный тополь, и в окне — свет,
И звон на башне, и в руке — цвет,
И шаг вот этот — никому — вслед,
И тень вот эта, а меня — нет.»
В кофейне к Софии подсел мужчина уже с небольшой проседью на висках, но моложавый. «Может 40, может 45.» — пронеслось в её голове. Он улыбнулся и вдруг сказал:
— Барышня, у меня есть билетик. Жена не смогла. Не хотите сходить на натюрморт Бродского? Давно собирались, планировали, а Марина заболела.
София немножко смутилась и кивнула.
— Ну вот и славно. Держите билетик, покажите на входе — вас отметят. — А вы не пойдете? — смущенно спросила она.
— Я? Да нет, посижу еще и пойду. Пойду домой. К Марин. А второй билетик тут на столике оставлю, вдруг кому-то пригодится.
Софии стало грустно, но билетик взяла. Когда ещё она сможет попасть на экскурсию — фарт пока идёт, надо шагать с ним в обнимку. Экскурсовод собирала группу прямо на лестнице и между первым и вторым этажами возникла спина Иосифа Бродского в чёрно-белом свечении. «А если я возьму и пойду рядом, что будет? — подумала в эту минуту она, — Что изменится на карте сквозистого бытия?» София через окно и строки Бродского увидела удаляющуюся спину мужчины-полузнакомца, вручившего ей билет. «А ведь раньше на всех трамвайных билетиках я искала счастливый, куда всё исчезло? Ой, ведь и билетики исчезли и кондукторов то почти уж нет. Все наэлектризованы. Карточки везде. А я всё по-старинке.» Мысли закружили и обвили её плетенью, дыхание на миг прервалось.
— Девушка, вам нехорошо? И она почувствовала, как её подхватывает кто-то за руки и отводит на кресло.
— Нашатыря! Притащили медицинскую коробку. София перед глазами видела мутную плёнку — какие-то очертания людей, предметов. Ступени проступали перед взором — вниз, на воздух. Но сил подняться не было. Кто-то догадался открыть окно — шпингалет хрустнул, и в коридор стал пробиваться свежий морозистый воздух. Очертания и силуэты начали превращаться в скопившихся возле неё людей, за спинами которых горкой возвышались предметы жизни Иосифа. Жизни. Тунеядство. Как часто она слышала это слово. Не будь тунеядцем, трудись. Труд. Она и трудилась каждый час, день, неделю, месяц, год, пятилетки, как часы с запущенным ещё при царе механизмом. Только они стали давать сбой всё чаще и чаще.
— Вы можете встать? — спросила женщина, дежурившая рядом.
— Да, могу. Не беспокойтесь. Идите, послушайте экскурсовода. Я ещё чуть-чуть посижу.
«Не выходи из комнаты, не совершай ошибку.» А может она совершила уже её? Ошибку. Зачем сегодня вышла? Надо было продолжать — четыре стены, два окна, дверь. Зачем открыла дверь и шагнула в мир? …» София встала с кресла, осторожно покачалась влево-вправо, как маятник. «Вроде ничего, только бы смочь дослушать.» Экскурсовод показывала письменные столы Иосифа — один с ленинградской квартиры дома Мурузи, другой — из американской. Вот и чемодан, на котором сидел Иосиф. Та знаменитая фотография. И вспомнился Довлатов. Чемодан. Вынужденные эмиграции. Слава, признание уже там, не здесь — здесь только затычины и пинки. Слёзы душили Софию — мать и отец так больше и не увидели сына, могли разговаривать с ним только по телефону. Звонили друг другу часто, как будто жили рядом за стенкой, а не через океан. Штормило.
В полутора комнатах можно встретить абажур, из шёлка, вытканный ещё мамой Иосифа. Вешают его только зимой, потом убирают на сохранение… «В морозы можно отогреться у Пантелеимоновской церкви при музее … Дождусь ли я сегодня на небе лунного абажура, какой он будет, с вышивкой или без? О ком будет тосковать луна? О дочери, прощавшейся с отцом у гроба в два годика от роду … страшно…больно…горько… щемит…»
Экскурсовод рассказывала о том, как мама с папой после отъезда сына учили английский, веря и надеясь, вот тут и учебник лежит, тот самый, из полутора комнат, об увлечениях Иосифа фотографией — рядом Blow-up на книжной полке. Фотоувеличение. Какой же пульсирующий снял фильм Микеланджело Антониони по рассказу Кортсара. Слюни дъявола. Перед Софией проносились кадры киноленты. Вспомнилось и хичкоковское Окно во двор, вдохновившее не одного писателя и режиссёра.
Сын Иосифа стал фотографом, его выставки проходят в Фонтанном доме. Живёт он в Питере, ходит вместе с горожанами по тем же улицам. Может и на Литейном его можно встретить, в Подписных. ПитерпиТерпитер… Вот и мурашки опять побежали. Софию стало знобить. «Укутаться бы в плед или в плащ. Тот самый — с Венеция.Чентрале, с площади Сан-Марко, Гранде канала и Набережной неисцелимых — закрыв глаза София услышала гул голоса, колыбельно-звенящего под церковным куполом. Пилигримы… — Все мы пилигримы… Идём. Ищем. Существуем. Снова идём. Создаём. Мучаемся. Горюем … Рьяно жестикулирующий Евгений Рейн… А Иосиф Бродский в плаще оказывается с клетчатой подкладкой от Burberry.» Этот фильм пророс в ней каждой клеточкой, каждой трещинкой-морщинкой.
После экскурсии София ещё хотела побродить по комнате и поизучать фотографии и рисунки Бродского, но к ней подошла женщина.
— Барышня, у меня на вечер есть билет — уже скоро, через два часика будет спектакль «Звёзды в черной дыре». Поставили недавно в театре на Литейном. По пьесе современного драматурга или правильно драматургессы... Пойдёте?
«...И, значит, остались только
иллюзия и дорога.
И быть над землей закатам,
и быть над землей рассветам.»
NO AGE
2024
В день памяти Анны Андреевны Ахматовой. 5 марта 2024 года.
Фотографии автора - из Фонтанного дома, с выставки Натюрморт Бродского.
Рассказ из цикла "Петербуржский сплин 2.0"