Палыч которую неделю кряду праздновал свой юбилей. Хоть женский, считал он, а годы «сурьёзные». Не нажив ни жены, ни детей, ни большого имущества и девять месяцев назад схоронив восьмидесятилетнюю «матушку», пятидесятипятилетний холостяк с кучей вредных привычек окончательно прожигал никчёмную жизнь. Зацепиться в ней, в этой жестянке, было не за что да и не за кого. Опустившись до неандертальца, безработный старик с нечёсаной, густой, подседовато-чёрной бородой, нестриженый и немытый, искал приключений на свою голову, дико высматривал себе «родную» деревенскую компанию и по-детски радовался очередному «пузырю». Возлияния стали для него такой же естественной нуждой, как, например, сходить в туалет. Выпито было так много, что, если бы подсчитать, хватило бы «на квартиру и машину, на жену и на мужчину, и на отдых-чертовщину». Продавать из родительской избушки стало нечего. Хозяин-одиночка расхаживал по старинным апартаментам в «зобогах». Застеленный «коверками» пол давно потерял крашеный цвет и лопался с грязи. Надоедливый сор, кажется, нисколько не волновал дурака-пьяницу с сорокалетним стажем. Только за эти заслуги пенсию не назначат. Попробовав ещё безусым подростком брагу, Палыч не унимался. Про таких людей обычно говорят: «Спился!», что выглядело по справедливости. И ведь никакая сила добрая не способна оказалась перед окаянной бутылкой! Нынче бывалый гуляка на славу запасся. Что ему магазин?! Из одной бочки, говаривал, наливают. А вот у него – нет. «Кажный» сорт по отдельности. И подписан. На ягодах настоян. Почитай, бесплатно. Только жмотился «пенсионер». Уж больно «любел», когда захаживали со своим. А как зайдут, так и понесётся! До чёртиков не раз доходило. Правильно сказывают: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке!» Обделённый женским вниманием, старик с ума сходил. Если появлялся среди собутыльников молодец-красавец, тут же принимался за лобызания. Ну, что «по пьяни» не бывает?! Да, обжимал. Да, целовал. Да и «токмо». На дальнейшую «страмоту» уж не хватало. Забываться начинал. Не помнил, что делал. Просыпался всегда в одиночестве и в таком бедламе, что, наверное, у чёрта на куличиках чище. Собратья встречались и взахлёб рассказывали, как Палыч-то учудил. Не мог он ничего припомнить, а потому соглашался, даже подыгрывая. Ведь забавные истории придумывались. То ли правда, то ли ложь?! Не обижался. Оставалось после «друзей». И хлеб, и закуска, и разные вкусности. Доволен был. «Особо» «возлюблял» колбасу. Это человеческое изобретение не давало покою. Чтобы стол был полон, нужны были гости. А как же Палыч жил без денег?! Нет, они-то, пускай малые, у него «водилися». Халтурил помаленьку. Старухи приплачивали, уважая покойную Макаровну. Уж сколько их по молодости-то присушила и отсушила! А, связанная с тёмными силами, сына не заговорила. Всегда отвечала, как по «китрадке»: «Ни соглошацца бес-от! А Бог-от ни примет! Сторожа скинут в ад!» Вот и скинули. Долго мучилась, горемычная, за грехи. Гнила на корню. Будто сифилис поразил. Семь «летов» лежала лёжкой. «Дитёнок» настрадался, ухаживая за скелетом. Ведь знала, что колдовство – дело вредное. А «займоволася». Жила она за счёт него. Приносили и деньги, и продукты. Государство мало беспокоилось о старости. Так почему же, решая судьбы других людей, не решила ни свою, ни сыновью?! Тем временем спивался «Оликсандер». Верша любовные интриги, не сумела приворотить бабу. А, догадывались соседи, «бес-от» надругался: запустил в мужика любовь к мужику. А «Бог-от» «ни возрозил», «злопаметуя» «маминьку». Вот оно, «знатьё-то»! Как стрела «Омурна»! Сейчас уж, сочувствовали, до гробовой такой. В городской деревне свой в доску. Не обращали внимания. В семье не без урода! И колдовать не выучился!..
– Охтоньки, Михевна! – разревелась Мария Кузьмовна, как пенсионерка пенсионерке. – Подхсинка давищя вывила зо огурот. Колыших вхопала. Охставила-от на минутощкю. На поводощке. Как собощонка. Похшла зо симищкями. Хочень полузгати, эпока гулят. А вирнылыся, нету-ка. Дак кудых-от ива понисёт? Схлепый он. Нюш хто-от позарылса? Али кобиль ссопел?..
– Беда у тибя, Кузьмовна! – посочувствовала Агния Михеевна, соседка с другой улицы, по лавочке да семечкам. – Искати надо. А то в милиссию подаватьця. Город большущий. Враз розросса...
– Дак уш хвсё-от обхсмотрела, – призналась расстроенная хозяйка, взявшая у «ветврачихи» за бесценок малыша-инвалида: всё равно собакам направлялся.
– Слипой, поди, вслипую убрёл к рике-то да там и утоп! – жестоко предположила сплетница.
– Типун тибе-от но языню! – рассердилась пострадавшая Кузьмовна. – Ни утти-от долёко. Вокрух сибя кружит. Каюхсь, Михевна. С Потапывной зоболтахлося. Сороха вистощки принисхла но хвусте. Ни слыхывыла, поди, чё диитца в нахшим гради-от?
– А чё?! Скозывливай! – подговорилась паучиха-сетеплётка.
– До ну ива, Борьку! – плюнула Мария Кузьмовна. – Куды-от он динитца? А в свите вотх щто бают, подружинка моя. Глофвращ жинитца но глофбухще. Жинку побоку. Сынку-от фигу. Вото как!..
Продолжение следует...