Глава 21
Степан оказывается около меня ровно через обещанные семь минут. Все это время я сижу на скамье и плачу. Плачу и плачу. Сама не понимаю откуда во мне берется столько слез и собственно почему я вообще плачу?
Мне начинает казаться, что все дело в том, что рядом со мной нет Леночки. Ведь при дочери я всегда сдерживаю себя, потому что стоит мне только плакать, и она тут же расстраивается и начинает кукситься.
Поэтому… а черт его знает, что поэтому.
Степан садится рядом, обнимает меня за плечи, и все мысли из моей головы тут же улетучиваются. Он ничего не спрашивает, просто обнимает меня, поглаживая по голове. В какой-то момент его ладонь спускается ниже по руке, а затем берет в плен мою. Сразу после этого поведение мужчины меняется.
— Так. — недовольно произносит он, — пойдем в машину. У тебя руки ледяные.
А затем он поднимается, и тянет меня на себя, я с легкостью поддаюсь и иду следом за мужчиной, лишь бы продолжить ощущать тепло его рук. Степан помогает мне забраться на пассажирское сиденье своего автомобиля, а когда сам оказывается в машине тяжело выдыхает.
— Ну и куда тебя?
Я пожимаю плечами и всхлипываю. Кажется, что слезы вот-вот закончатся, но они никак не хотят заканчиваться.
— Только не домой, — говорю я обреченно.
— Если я отвезу тебя к себе, — задумчиво произносит Степан, — боюсь, что это… я не хочу пользоваться моментом, Марин. А выглядит это именно так.
Я киваю будто бы понимаю о чем он, хотя на самом деле ни черта не понимаю. Я просто не хочу домой. В ту самую квартиру, что начала вызывать у меня чувство безысходности. Не хочу и все. И дело даже не в муже, о котором я думать сейчас хочу даже меньше чем о квартире. Я знать его не хочу. Только не сейчас.
К Майе. Приходит в голову верная мысль, точнее возвращается. И тогда я называю Степану адрес подруги.
— Хорошо, — тянет он и заводит машину.
Доезжаем до Майиного двора мы достаточно быстро, Степан паркует машину в тени деревьев, где и парковки то нет. Зато тихо. Тихо и темно. Настолько тихо и темно, что мне не хочется выходить, в груди свербит от ощущение одиночества. С чего только…
— Спасибо, — тихо произношу я, поворачиваюсь в сторону Степана и, поймав его взгляд, теряю связь мыслей. Если они вообще были в моей голове, те самые мысли. Потому что я тянусь к мужчине, за поцелуем.
Я не верю, что мы наконец-то одни. Что рядом с нами нет хоть и спящей, но все же Леночки, прохожих и вообще дневного света. Вечером в сумерках как то все всегда воспринимается иначе. Так же как и наш со Степаном поцелуй. Он иной, не такой как прошлые.
Мужчина перехватывает инициативу мгновенно. Кажется, еще до того, как наши губы соприкасаются. Только как я потянулась, так и он подается мне навстречу, крепко хватает меня за затылок, притягивает к себе, набрасывается на мои губы, словно изголодавшийся.
Таких страстных поцелуев у нас еще не было, потому что… потому что я сама не замечаю, как мои руки начинают творить сущее безобразие, они то хватают мужчину за шею и скулы, обнимая ладонями, то пытаются пробраться к нему под футболку-поло. То сверху отодвигая воротник, то снизу, забираясь под ее край. Снизу получается эффективнее. Мне удается таки коснуться оголенной кожи мужчины.
Я трогаю подушечками пальцев живот Степана и ощущаю, как он вздрагивает, а затем выпускает струю воздуха мне в губы.
— Тише, — говорит он, и кладет обе руки на мою ладонь, что забралась под его футболку.
Но я почему-то не могу прислушаться ни к голосу разума, ни к Степану, шепчущему мне сейчас слова успокоения, я облизываю его губы. Сначала верхнюю, затем нижнюю, затем обе, и когда мужчина тяжело вздыхает и опять выпускает горячую струю воздуха, я прохожусь языком по его скуле, а затем спускаюсь и к шее.
— Что же ты делаешь… — практически стонет он.
Практически обреченно, а я… я не знаю, что я делаю.
Я просто не понимаю, что творится со мной. У меня разом словно пропадают все моральные ценности, все устои, что вбивались в меня на протяжении жизни. Нет ничего и никого вокруг, только безумно вкусные, мягкие и такие желанные губы.
И да, какие же у Степана мягкие губы, целуя их хочется раствориться, потому что меня никогда в жизни не целовал никто настолько сладкий, и настолько желанный.
И да, какие же у Степана мягкие губы, целуя их хочется раствориться, потому что меня никогда в жизни не целовал никто настолько сладкий, и настолько желанный.
Я не знаю сколько проходит времени, потому что не в состоянии за ним уследить, когда Степан, кажется, сдается. Я еще сама не понимаю, чего именно от него хочу, но мужчина перестает сдерживать мои руки и сдерживаться сам.
Он развязывает узел пояса на моем пальто, а я довольно хнычу ему в губы, потому что мне жарко, очень жарко. Как только с меня сброшено пальто, Степан вторя моим же движением тоже забирается мне под кофту, оглаживает живот так, что я вздрагиваю сильнее, чем мужчина совсем недавно.
По всему телу бегут словно электрические разряды. Импульсы, от которых у меня сносит остатки разума, если тот вообще хоть когда либо имелся.
Проходит целая вечность, наполненная безумно томными поцелуями, когда я чувствую, как Степан расстегивает мои джинсы и пробирается ладонью уже под них. Дальше меня уносит, потому что то, что делает мужчина своими пальцами это… это прекрасно.
Запретно, неправильно, но так прекрасно.
Я стону ему в губы, то покусывая их, то облизывая, то шепча что-то бессвязное, пока меня не накрывает… мышцы по всему телу сжимаются, и я окончательно теряюсь. Растворяюсь в происходящем. И, если стоит мне только прийти в себя, мужчина рядом тяжело выдыхает и пытается бережно и ласково от меня отстраниться, то я желаю иного.
Здесь и сейчас.
Потому что стоит мне только выйти из этой машины, стоит только захлопнуть дверцу, я никогда больше не увижу Степана. Это я понимаю совершенно четко и ясно. Я не смогу общаться с ним и дальше после случившегося. Как ни в чем не бывало.
Не смогу.
Я не даю Степану отстраниться, одной рукой опускаю свою сиденье, насколько это возможно, а второй за шею тяну мужчину на себя.
— Марина, — как одержимый повторяет он из раза в раз мое имя между поцелуями, словно каждый поцелуй он хочет сделать последним, но за ним следует следующий… такой же "последний", а затем еще и еще.
Вот он целует уже мои скулы, шею, уши и за ними… какая же чувствительная у меня там кожа.
Я пылаю. Сил, кажется, не остается даже на то, чтобы дышать, да и дышать, были бы силы, все равно нечем. В машине жутко жарко и душно.
И даже в тот момент когда я остаюсь без футболки, мне не становится прохладнее. Я все крепче и крепче прижимаю Степана к себе, боясь, что он передумает, что остановится.
А ведь он мне так нужен сейчас. Жизненно необходим.
Да я пожалею о том, что творю, но пусть это будет завтра… после… но только не сейчас. Сейчас я хочу раствориться в таком долгожданном и желанном наслаждении.
Я не знаю в какой момент мы все же переходим черту, просто замечаю, что Степан вместо постоянных нашептываний, о том что нам не нужно, начинает шептать какая же я красивая и насколько же сильно он хочет меня. Наверно, именно тогда мужчина сдается, потому что в его движениях, в его ласках и поцелуях появлется напор.
А после… после не проходит и пары минут, как я оказываюсь совершенно голая, тяжелое мужское тело накрывает меня и мы наконец-то сливаемся.
Первые толчки неспешные и несмелые, не только потому что Степан дает мне привыкнуть еще неудобно, жутко неудобно в этой чертовой машине, но как же хорошо.
До онемения в конечностях хорошо.
Когда Степан начинает двигаться резче, я понимаю что мне никогда в жизни не было настолько хорошо. Настолько крышесносно, до полной потери разума, до полного растворения в чувствах, в ощущениях. Никогда-никогда я не чувствовала близость мужчины настолько остро, никогда настолько не трепетала и не отзывалась именно физически настолько ярко.
Это уже даже не взрыв и даже не безумие, это что-то большее. Глупо думать, что все дело в моей влюбленности, это чистая физика, но как же хорошо мне от быстрых безудержных толчков мужчины. От его объятий и поцелуев.
Когда мужчина вечность спустя со стоном оседает, я понимаю что мне мало. Слишком мало. Мне мало Степана и это пугает. Это не может не пугать. Я замужем, у меня дочь, о которой Степан даже не догадывается. У меня обязательства и вообще другая, хоть и полная безысходности, но все же другая жизнь, в которой нет и не должно быть места Степе.
Только не так и не сейчас.
Степан все еще целует меня, нежно-нежно. И когда он чмокает меня в кончик носа. Так по родному, так… так, что сердце сжимается от боли. От все той же безысходности, но теперь еще и от понимания какая же я дрянь. Ведь обманываю я не только мужа, но и Степана. С ним я поступила не менее подло, чем с Максом.
— Степ… — еле размыкая губы шепчу я.
