Окончание воспоминаний Матвея Матвеевича Муромцова
5-го числа (здесь октябрь 1813 года) Барклай (де Толли Михаил Богданович), Ермолов (Алексей Петрович) и другие объезжали аванпосты, и видны были французские; но известились, что вся французская армия ретировалась, что ей было необходимо, ибо другие армии могли ей действовать в тыл. Мы тотчас же двинулись вперёд в боевом порядке, колоннами, имея между нами артиллерию, по прекрасным и ровным полям.
Таким образом все армии направились к Лейпцигу, где должен был Наполеон принять сражение. Мы взбудили множество зайцев, бегавших между колонн, и многие были штыками заколоты и пригодились вечером на жаркое. Солдаты ухали, хохотали, и движение наше было очень весело.
7-е число. Началось дело на всех пунктах. Блюхер (Гебхард Леберехт фон), Бернадот (Карл XIV Юхан) и наш корпус стеснили Наполеона с правого фланга; мы в центре, австрийцы слева. Долго Наполеон держался, но наконец, все линии его были опрокинуты; к тому же, некоторые немецкие войска и артиллерия передались нам. Против нашего корпуса мы увидели вюртембергскую кавалерию и артиллерию в совершенном порядке, двигавшуюся к нам, и их офицеры, прискакавшие прежде, объяснили нам, что эти войска нам сдаются, а потому прекращен был артиллерийский огонь.
Сражение по обширности и многолюдству было конечно ужасно, но никакого нет сравнения с делом 4-го числа (здесь первый день Лейпцигской битвы), где Наполеон с отчаянием на нас бросился, сосредоточился, и вся неприятельская армия была против нас, тогда как 7-го числа в Лейпциге она разделилась на много пунктов.
8-е число. Лейпциг был совершенно очищен от неприятеля, и мы церемониально взошли в него. Лавки и трактиры открылись, как в мирное время. Мы гуляли, ели, веселились. Война при таких условиях очень хороша, особенно после сражения. За Лейпцигское сражение меня произвели в штабс-капитаны.
Все армии двинулись к Франкфурту, и кроме саксонцев, все немцы отделились от французов. Баварцы составили авангард, они только имели дело с французами в Ганау. Все войска расположились около Франкфурта и по Рейну, а французы вошли в пределы Франции. Сзади нас было много еще крепостей ими занятых. Наполеон сделал великую ошибку, не присоединив эти гарнизоны к своей армии; они состояли из лучших старых его войск, и он был бы с ними много сильнее, и немудрено, что одержал бы верх.
Во Франкфурте мы остановились. Сюда все цари и принцы съехались, и тут была главная квартира всех армий. Простояли долго, не помню сколько время. Императоры давали огромные обеды. Изданы были прокламации к французам и в их народе произвели должное действие. Из любопытства я ходил до обеда смотреть столовые, где у меня много было знакомых, и заметил, что королю Вюртембергскому (Фридрих I) всегда делали в столе круглую вырезку для помещения его огромного брюха.
Все сведения, нами из Франции получаемые, доказывали, что народной войны быть не может. Адъютант Мамонов и я просили дозволение с казаками открыть коммуникации с Веллингтоном, который уже был на границе Франции. Мы уверены были в возможности пройти южной Францией, где много роялистов; но нам не дозволили. Я и Мамонов стояли в доме у богатого негоцианта Банза; у него было прекрасное семейство, между прочим Victorchen, прекрасная собой, в которую я само собою, разумеется, влюбился. С этой забавой мне было весело, и время скоро текло (здесь на тот момент М. М. Муромцову было 23 года).
Мы были приняты в масонскую ложу, с разными смешными испытаниями, взяли с нас клятвы и пр. Тогда это было в большой моде, иногда приносившей пользу: были случаи, что во время сражения принятый между масонами знак спасал от смерти.
Войска двинулись на Базель, где мы перешли Рейн без сопротивления. Самонадеянно армии двинулись отдельными корпусами вперёд, полагая, что Наполеон недовольно силён, чтоб нас атаковать. Тогда-то он показал свой военный гений во всем величии: порознь атаковал он все корпуса и всех заставил отступить. Была минута, что австрийский император (Франц II) и прусский король (Фридрих Вильгельм III) желали заключить мир. Но наш Государь (Александр Павлович) в другой раз настоял, чтоб соединиться и непременно идти в Париж, что и было исполнено почти без пожертвований.
Мне случилось быть в двух незначительных делах, о которых не стоит и говорить. Мы пришли к Парижу, дрались на Монмартре, который заняли сильной артиллерией, могущей превратить Париж в развалины; но высланы были парламентёры, и везде с нашей стороны все умолкло.
Русских встретили при громогласных "Vive les Russes, Vive Alexandre"! К прочим же царям и войскам не было такого энтузиазма, и справедливо то, что наш Государь воспротивился разорению Парижа. Не буду распространяться о нашем одномесячном пребывании в Париже. Право стыдно: ничего не видал, кроме Musée Napoléon. Веселился, пил, ел и пр. Нам было дозволено носить партикулярное платье, что дало много свободы.
Продав лошадей, я брал рационы; сверх того нам дали годовое жалованье, следственно денег было много. Я стоял Faubourg St. Honoré, chez m. Soullié, pair de France: старик, y которого была молодая жена. Я часто бывал у них, она была ко мне очень благосклонна.
Еще во Франкфурте я имел известие о смерти матушки. Но ехать в Россию не было возможности, потому что война продолжалась. Я испросил позволение ехать домой и не остался долее в Париже. Заехав в Дрезден, я нашел больного брата Петра без денег, в горячке; по выздоровлении его мы поскакали в Баловнёво.
Приехав в Баловнёво, мы с братом были поражены расхищением всего, что было в доме. Серебряный сервиз на 60 чел. с чашами, соусниками, блюдами, ложки, вилки и пр. было увезено управителем в Москву, и все продано. В "китайских комнатах", где матушка тщательно собирала разный китайские статуйки, чайники, шкапики, столы, всё было пусто; наконец, нам не было чем накрыть стол, и была одна серебряная ложка.
Рассматривая конторские бумаги, мы нашли долговой реестр в 150 т. рублей, за которые четыре года не были заплачены проценты, тогда 10 процентов, и просроченные взносы в опекунский совет.
Едва мы успели несколько привести дела в порядок, я получил от Ермолова приказание немедленно ехать в Краков, где было получено известие о высадке Наполеона, и корпус, находившийся под командою Ермолова, наш авангард, должен был выступить по направлению к Франции. Я догнал корпус в Дрездене, где получено было известие о поражении Наполеона под Ватерлоо.
Тем не менее того мы продолжали идти вперед и пришли в Нанси, где нам велено было остановиться до приказания. Нанси прекрасный город, и мы жили очень весело. Генерал Полторацкий (Константин Маркович), командовавший дивизией, давал балы, на которые собиралась вся публика города. Музыка гремела, и танцевали целые ночи. Комендантом был наш полковник, граф Далоньи, французский эмигрант, который жил на счет города и не отставал от Полторацкого в увеселениях.
Около Нанси было довольно спокойно; только партизан полковник Брис, собравший себе шайку, нападал на русских, где они были в малом числе. Скоро однако, был прислан граф Орлов (Денисов, Василий Васильевич) с егерями и кавалерией, и Брис был взят со всею шайкой.
Мы получили предписание идти в Париж. Генерал Ермолов послал меня на почтовых занять квартиры. Государь уже был там; ему был отведен дворец Faubourg St. Honoré, Elisée Bourbon. Прибытие мое прежде войск доставило мне удовольствие пробыть две недели долее в Париже. Мы заняли квартиры для расположения войск в Belle-ville, подле города, а еще мы имели квартиры и в Париже, где заняли дом в Faubourg St. Honoré №100.
Нам дозволили носить партикулярное платье. Я жил с Граббе (Павел Христофорович) в одной комнате. Хозяйка дома была старушка; у нее были две некрасивые дочери, зато две прекрасные femmes de chambre, Suzanne et Denise (горничные, Сюзанна и Дениз), которые к нам были весьма благосклонны. Хотя мы должны были иметь стол у хозяйки, но мы не пользовались им, потому что имели много денег, по случаю продажи имения (я взял из Баловнева 6 т. рубл.), всякой день обедали у Verry, Bauvillier, Roché de Gancale и пр. Прусским офицерам не дозволено было ходить иначе как в мундирах, и от того они имели много историй.
Были также английские и шотландские войска, в юбках без панталон. Въезд нашего Государя был триумф: где только его встречали и узнавали, там были крики "Vive Alexandre"! Он более ездил во фраке, в двухместной карете парой, или в фаэтоне. Любимое гулянье Boulevard des Italiens. Всякий вечер много наших генералов и офицеров приходили в Café Tortony есть мороженое и пить пунш. Он был в нижнем жилье, и от того от окошек не отходила толпа gamins de Paris; они по повеленью нашему пели куплеты то за короля, то за Наполеона: "Napoléonistes, allez boire au ruisseau". Были Великие Князья Николай и Михаил (здесь Павловичи).
Мы с Ермоловым были раз вечером в Café Frascatti, и я танцевал с прекрасной девушкой demi-mode. Великому Князю Николаю Павловичу это весьма не понравилось, и он, заметив мне эту непристойность, пошел жаловаться Ермолову, который ему отвечал, что кто в Фраскатти, тот только туда для этого дела и ездит.
Были ежедневные парады, и при мне лошадь разбила ногу Веллингтону, ехавшему в свите, что всех весьма огорчило, не только англичан; но он скоро выздоровел. От всех иностранных королей были сделаны командующим корпусами генералам запросы о представлении к орденам. Но А. П. Ермолов отвечал, что Государь наш достаточно всех наградил. От того его адъютанты не были обвешаны, как прочие.
Мы имели только прусские ордена данные нам королем без всякого представления (он записал мою фамилию в Теплице). Брат Александр имел Légion d'honneur, Marie Thérèse, la croix de Wurtemberg и np. В Елисейских полях стояла английская артиллерия; мы часто туда ездили. Английские офицеры нас принимали прекрасно, многие из них говорили по-французски. Лошади их были очень худы, наши же очень сыты.
Почти два месяца мы прожили в Париже, присутствовали при суде Нея и Лефевра и их казни. На нас это сделало худое впечатление и поселило вражду к королю, который мог своею властью их простить и не сделал вопреки просьбы нашего Государя.
Мы выступили к Шалону, на долину Vertus, где собралась наша армия в 120 т. человек. Войска, кавалерия и артиллерия, были в прекрасном положении. Из Парижа приехали английские офицеры, много дам верхом. Смотр удался совершенно, при прекрасной погоде; но, возвратясь домой, мы были запылены как мельники от того, что там почва меловая.
Из Vertus корпус двинулся к Рейну, и первая станция наша была с генералом и адъютантами в Palais Daguéssau. Мне отвели с Граббе квартиру в библиотеке. Рассматривая книги, он взял Montaigne, а я Olearius и Winkelmann. Грех невелик взять книги! Утром приехали в Mo, где нам дали славный обед в трактире г. Руссо. Желая расплатиться, не нахожу кошелька в кармане. Вспомнил, что я его забыл в замке.
Беру казака, скачу туда и, въезжая на двор, нахожу concierge окружённого народом; он считал мои деньги и хотел уже посылать в город, но увидав меня, с удовольствием объявил мне о своей находке и требовал, чтоб я пересчитал их; у меня было наполеондорами более 1 т. фр., все были целы. Дав ему приличное награждение, я почитал себя очень счастливым; тем более они были мне дороги, что я должен был ехать вперед в Варшаву. Чуть-чуть я не поплатился дорого за воровство книг.
Мы с Граббе наняли коляску парой, взяли с собою казака и верховых лошадей. Когда останавливались кормить, то мы ездили в окружности; видели лагерь Атиллы близ Шалона: это ничего более как остатки старого окопа. Наш возница был немец Никель, которого мы прозвали "судьбой", потому что он минута в минуту приезжал на ночлег, как объявлял вперед.
Ермолов приехал и отправил меня с Граббе в Варшаву. Приехав в Познань, нашли поручика Гана, посланного занимать квартиры. В ратуше он поссорился с прусским офицером, поляком г. Карловицем и, как курляндец, вызвал его, пригласил нас секундантами. В это время был с нами Мансуров (Александр Павлович). Все мы выехали за город. Поединок продолжался недолго. Ган ранил поляка довольно сильно, разрубив от плеча живот. Для обеспечения себя мы отвезли раненого к коменданту и сдали его живого, в чем взяли расписку. Он записал наши имена и отпустил нас.
Мы приехали в Варшаву прежде Ермолова. На другой день должны были представиться Государю. Каково наше было удивление, когда Государь, подойдя к нам, очень сердито сказал: - Что вы там, ермоловцы, дерётесь по дороге? Советую быть осторожнее.
Слава Богу, тем наша история разыгралась неожиданно хорошо. В Варшаве мы прожили более месяца. Раз я был в маскараде, в мундире. Ко мне привязалась женская маска и начала интриговать. Долго я старался узнать её. Она меня уверяла, что очень со мною знакома. Наконец приглашает меня в ложу, снимает маску, и я узнаю прекрасную m-me Rautenstrauch (баронесса Раутенштраух), знакомую мне в Кракове в 1809.
Она была также хороша, ежели не лучше. Полячки удивительно долго умеют сохранить красоту. Чтоб удержать их верность, надобно кое-когда возбуждать их ревность. Она мне рассказала свои похождения с того времени, объявила, что муж ее умер и что она совершенно свободна. В заключение пригласила меня с ней ехать в ее дом, и я там остался. По ее настоянию я перевез к ней мои вещи и все время жил с ней. По пословице, катался как сыр в масле.
Театр в Варшаве был очень хорош. В то время был великий комик Жулковский. Наконец, надо ехать в Россию. С сожалением оставил я Варшаву. Прощай Париж, Германия, Варшава!
Молодость моя еще более украсила мое пребывание за границею. Мир 1815 года уничтожал в Европе всякую надежду на войну, следственно будущее представлялось в самом скучном виде.
Я поехал скоро в деревню Баловнево... В соседстве жили некоторые лица, которые меня более занимали, нежели хозяйство.
Часть лета провел я по приглашению Алексея Петровича Ермолова в Орле, где он гостил у отца и матери. Петр Алексеевич был замечательный старик: умный, суровый, некогда управлял канцелярий графа Самойлова. Марья Денисовна барыня очень умная, но капризная и никого не щадила злословием. Все связи родства знала. Про нас Муромцовых и Бибиковых говорила, что "мы большие грешники, что наша кровь так смешалась, что и не разберешь".
В Орле я познакомился с Варварой Петровной, считавшейся нам родней, потому что она была от родной сестры Н. И. Лаврова. Она была наследница трех умерших дядей Лутовиновых, очень богата и совершенно свободна. Ей вздумалось в меня влюбиться. Из Орла переманила она меня в свое с. Спасское, где в мою честь давала праздники, иллюминации; у нее были домашний театр и музыка. Все с ее стороны были ухищрения, чтоб за меня выйти замуж. 9-го августа мои именины: она мне приносит в подарок купчую на Елецкое имение в 500 душ.
Я был молод и потому отверг подарок, изорвал купчую. Я уехал от нее ночью тихонько. В последствии она вышла замуж за Тургенева (Сергей Николаевич), от которого родился сын, известный литератор И. С. Тургенев; но она ко мне до смерти сохранила большую дружбу.
В начала 1816 г., зимой, я поехал в Москву. Я был произведен в капитаны и потом в полковники. Приехав в Москву, я остановился в доме сестры Варвары Матвеевны Лавровой. Она была очень дружна с К. А. Бибиковой, а я в доме был знаком с малолетства, следовательно, я часто там бывал. Мне понравилась Варвара Гавриловна. Она была в доме как бы старшая, занималась воспитанием младших сестер и всеми любима. Я уверен был приобрести жену essentielle, которая будет настоящею благоразумною женою и хорошею матерью детей.
В мае 1816 я женился в подмосковной К. А. Бибиковой, в селе Никольском. Ермолов назначен был посланником в Персию. Меня он назначил маршалом посольства и командиром Кабардинского полка. В своей приезд из Петербурга, он остановился в доме, где я жил у сестры Лавровой в Хамовниках. Я был уже женат. Жена была хотя беременна, но просила меня не отказываться от назначения и ехать с Ермоловым в Грузию.
Было из Петербурга прислано ко мне множество подарков. Экстраординарной суммы 100 тыс. рубя. асс. Мне положено по 3 тыс. рубл. в месяц жалованья. Это было увлекательно. Ермолов меня убеждал ехать с ним; к тому же военная служба была всегда моим призванием. Я это знал по опыту, любил ее и теперь не умею отдать себе отчета, почему я не поехал. Дав слово приехать генералу через некоторое время, я не поехал, а послал рапорт о болезни. Должность мою принял П. Н. Ермолов, который после посольства был произведен в генерал-майоры со множеством подарков лошадьми и вещами от шаха. Это все была моя доля! Немало я жалел, но поздно: это было невозвратно.
По отъезде Ермолова я считался по армии, поехал в деревню и занялся хозяйством. Послал прошение в отставку и был уволен. В 1818 году мы приехали в Москву. Государь приехал со всем двором. Давали балы в Грановитой старой палате. Государь встретил меня милостиво, разговаривая, спросил, почему я не служу; я отвечал: от семейных обстоятельств.
На это он сказал: "Я велю тебя принять в службу по армии, а потом найду тебе место" и, не в пример считающимся по армии офицерам, велел дать жалованье, как служащему. Я мог легко занять военное хорошее место, и конечно мне бы дали в командованье полк. Но нитка была оборвана; войны никакой не предстояло, следовательно, у меня и желания не было вступить в настоящую службу.
В 1819 году Государь ездил по России. Мне еще привелось его принимать в Донкове, где он ночевал. Утром перед отъездом он еще мне предлагал взять службу, но я решительно объявил, что следствия раны не дозволяют мне служить. "Ну, так возьми гражданское место". Я поблагодарил его за милость и опять ничего не предпринимал, живя зиму в Москве, уезжал летом в Баловнево.
В 1821 году Дмитрий Гаврилович Бибиков назначен был вице-губернатором во Владимир при открытии новой операции казенных откупов. Проезжая в Петербург, он уговорил меня ехать с собою, представиться министру финансов графу Гурьеву (Дмитрий Александрович) и убеждал меня взять место вице-губернатора. Сын графа, Александр Дмитриевич, меня очень любил. Мы были знакомы в Дрездене; он еще более настоял, чтоб я взял место вице-губернатора.
Это был первый год операции, и граф искал людей, на которых он бы мог положиться. Я согласился. Так как Дмитрий Гаврилович был переведен в Саратов, то меня и назначили на его место во Владимир. Я был молод и фанатик исполнения обязанностей. Все силы и средства употребил за смотрением, и конечно мне удалось: продано было до 900 тыс. ведер (здесь о винных откупах, спасибо Т.), чего никогда не бывало.
Тамбовская губерния шла очень плохо, и граф Гурьев с моего согласия перевел меня туда для исправления дел. Я приехал в Тамбов, где злоупотребления были ужасные. Я дела исправил, и они пошли хорошо.
В то время, т. е. в казенные сборы, большая часть вице-губернаторов нажили огромные состояния, не только безнаказанно, но они получили вес в публике и теперь имеют места и значение. Стоило ли быть честным человеком, как подумаешь? Ни общее мнение, ни правительство за это не награждают, даже почитают глупым того, кто не воспользовался случаем.
Так продолжалось один год и 6 месяцев. Вдруг я начал чувствовать боль в спине, которая усиливалась ежедневно. С этой боли присоединилась лихорадка, и я слёг в постель. Доктора осмотрели у меня спину, она надулась как пузырь; определили сделать операцию, разрезав внизу, выпустили множество материи; но на другой день спина опять опухала. Сделав еще прорез, зондом ощупали что-то крепкое, даже звонкое.
Тогда доктора спросили меня, не был ли я ранен; на мой утвердительный вопрос начали резать далее, и вдруг выкатилась пуля. Это было в 1821 году, следовательно, я носил ее девять лет. Она произвела фистулы в спине до самой шеи, почему и начали их постепенно разрезывать. К весне мне все советовали ехать на Кавказ. Тогда еще мало на воды ездили за границу, и к несчастью мне не пришла эта мысль. Я должен был в мае отправиться и послал прошение в отставку.
Хотя я ехал спокойно в дормезе, но дорога была довольно затруднительна: везде недостаток лошадей, недостаток провизии. Наконец, я приехал в Пятигорск. Начал брать горячие ванны; но военный доктор Обермич, который приехал со мною, вздумал делать на спину души, чем меня совершенно расстроил: вместо того, чтоб излечить раны, они только растравлялись. Других докторов не было, не к кому прибегнуть. От расстройства ран у меня сделалась ежедневная лихорадка. Таким образом я мучился до августа, переехал в Кисловодск, но и там не получил никакой пользы.
Во время пребывания моего в Пятигорске приехал тоже лечиться К. Н. Батюшков, наш поэт, мне коротко знакомый и сослуживец. Мы с ним часто виделись. Я замечал, гуляя с ним, что он всегда уходил от меня, когда встречались знакомые; кроме этого обстоятельства никакого расстройства в нем не было заметно.
Раз ко мне прибегает его камердинер Петруша и зовет меня к нему. Прихожу и нахожу его ходящим скорыми шагами по комнате; он уверял меня, что мыши, крысы на потолке и под полом не дают ему покоя. Петруша же меня уверял, что всю ночь он был при нем и все тихо было. Батюшков начал меня просить отправить его в Петербург. Доктор, которого я привел, советовал ему пустить кровь; но он на это никак не согласился. На другой день ему сделалось хуже, он уже заговаривался. Я решился по его настоянию его отправить, нанял еще человека для присмотра.
Он беспрестанно ходил. На вопрос мой, почему он не ляжет отдохнуть, он мне отвечал: Je veux prendre des bains debout (я хочу принимать ванны стоя), - последний его каламбур. Он мне оставил на память Гуфеланда (Кристоф Вильгельм) на немецком языке. Это была его настольная книга, не спасшая его, однако, от преждевременной гибели. В Петербурге он жил у родных и до смерти остался сумасшедшим. Прекрасный поэт, славный офицер, честный, любезный, погиб в цвете лет.
В августе 1822 г. я уехал в Москву; там была жена, после родов покойной Лизы, слава Богу, здорова. Мы наняли квартиру в доме Мудрова, в Конюшенной. Через несколько дней, кроме ран, я начал чувствовать в ноге боль. Ко мне ездили доктора Пикулин, Высоцкий, Гильдебрант и Пфеллер (Филипп Иванович); осмотрев раны, они определили перевязку и стальную пружину, давящую фистулы и тем способствующую сращению. Все они положительно утвердили, что претерпленные муки на Кавказе были доказательством невежества доктора, и я с сожалением всегда вспоминаю о страшных издержках, беспокойстве и грустной разлуке с женою в такое время, где она и я были оба в опасности.
Новая болезнь открылась в ноге; сильный ревматизм произвел ciе, ходить я не мог; меня перетаскивали с постели в кресла. В этом положении я пробыл три месяца. Доктора употребили все средства: ароматические ванны, спирты, растравления; но это не столько помогало, сколько усиливало боли. Раз приехал меня навестить М. А. Фонвизин; он мне посоветовал ехать в баню, натереть ногу чистым дегтем, полежать на полке, обмыться, и уверял меня, что будет польза. Я немедленно исполнил его совет и получил в первый же раз совершенное облегчение, а со второго раза выздоровление. Сколько потратил денег, мучений претерпел, а болезнь кончилась от самого простого средства!