Когда мы говорим о Генрихе VIII и Тюдорах вообще, перед нашим мысленным взором неизбежно встаёт образ, созданный Гансом Гольбейном, где король изображен анфас (Рис. 1).
Очевидно, что это был не единственный портрет монарха, а Генрих — не первый представитель династии, портрет которого сохранился. (Рис. 2)
Почему же в истории остался именно этот образ?
Популярность непредсказуема, но и логика в ней есть.
Более ранние портреты королей в большинстве своём были декоративными, символизирующими отношение к королевской власти вообще. (Рис. 3).
Многие из них создавали в мастерских практически поточным методом, где у каждого мастера была своя специализация: один переводил рисунок на основу, а другой — рисовал волоски в королевской бороде. Причем неизвестно, позировал ли Генрих хотя бы для некоторых из этих портретов. Есть версия, что первоисточник самого распространенного типа — миниатюра Лукаса Хоренбота (Рис. 4) или даже рисунок с нее.
Это вовсе не означает, что произведения, о которых идет речь, были грубыми ремесленными изделиями. Уровень проработки, который мы в них видим, даже несмотря не сохранность, таков, что некоторые детали видны только под микроскопом (Рис. 5).
Композиционные решения не лишены изобретательности: так, фоном портретов служили складки ткани, имитирующие реальные драпировки, на которых будет висеть произведение, так что, по крайней мере издалека, портрет можно было принять за реального человека. Но все-таки это были дорогие вещи, показывающие, сколько труда в них вложено и как важно для владельца продемонстрировать свое отношение к королю. Узнаваемый образ в этом случае не был главным.
В портрете Уайтхолла ставились другие задачи (Рис. 6). Гансу Гольбейну было жизненно необходимо заявить о себе и упрочить свое положение при дворе. Для Генриха — закрепить в сознании подданных идею своего безоговорочного права вершить их судьбы, показав преемственность и надежность династических связей, что, учитывая политическую ситуацию, было нелишним.
Вполне возможно, сам король предложил идею фронтального изображения. Изначально, судя по сохранившейся части картона, портрет следовал более раннему, трехчетвертному типу (Рис. 7), но на самой фреске король изображен анфас.
В результате совместных усилий художника и монарха образ получился внутренне противоречивым и крайне правдоподобным и точно соответствующим восприятию короля его подданными (Рис. 8).
Это реальный человек, одновременно грубый и элегантный, просвещенный и безумный, обладающий красотой и величием на грани уродства и вызывающий чувство ужаса, смешанного с восхищением. Недаром в воспоминаниях очевидцев о портрете говорится, что работа была так хороша, что люди трепетали в ее присутствии.
Здесь следует оговориться, что правдоподобие не равно реалистичности. Строго говоря, мы не знаем, насколько Генрих похож на себя. Безусловно, это не самый натуралистичный портрет Гольбейна, и он не лишен обобщений и условности. Так что вопрос о том, насколько большую роль в точности образа играет портретное сходство, остается открытым.
Тем не менее именно эта иконография “пошла в народ”. Подавляющее большинство произведений конца XVI — начала XVII века используют именно её, хотя и трактуют часто весьма причудливо, в зависимости от профессионализма и, возможно, личного отношения художника и заказчика. (Рис. 9)
Отчасти, конечно, это связано с большей доступностью этого типа изображения. К тому же художники последующих поколений позволяли себе более вольные трактовки, но даже сейчас, говоря “портрет Генриха VIII”, подразумевают, как правило, именно этот образ.
Текст: Софья Боровикова