А ведь раньше я был убежденным пелевинцем, с тех пор как отец сунул мне лет в шестнадцать сборник "Синий фонарь", с гениальнейшим "Принцем Госплана" и "Затворником и Шестипалым"!
Потом, чуть повзрослев и отведав Чапаева и Поколение Пи, я и вовсе погрузился в фанатичное собирание пророческих текстов Олегыча. Теперь же, думаю, - хвост кометы на обложке только что изданного «Снафа» не менее пророчески предвещал близкий и стремительный закат таланта писателя, бывшего в тот момент на пике творческой силы.
Сорокина же в стане пелевинцев всегда обливали говном.
А я и не вникал почему. Дескать, у него все педики да копрофилы, матерятся через слово, да жрут дерьмо причмокивая.
Однажды на гастролях, перелетая по Германии, мы оказались с ним в одном самолете, а до посадки сидели в небольшом аэропорте, вот только где - не помню. Мои коллеги задергали писателя фотками и автографами, - незадолго до этих гастролей в Большом шла опера Десятникова "Дети Розенталя" на тексты Сорокина. Для наших, хоть и морщивших носы, он все равно имел статус небожителя. Они и паслись чуть поодаль, шушукаясь, да тихо ржа в рукав.
А я разглядывал его издали, подумывая: «странный извращенец, выглядит благообразно, аристократично даже. Неужели в самом деле пишет такие тексты, что по-хорошему, под ним земля должна проседать, а уж самолет за его-то прегрешения не ровен час долбанется, да засеет нашими, общими с его то есть, костями тучную почву благословенной Германии?»
Когда я стал повзрослее, вокруг меня появилось много людей, говоривших, что у Фрейда все сводится к сексу, а у Маркиза де Сада к жесткому пореву. Многие из них так и не удосужились прочесть хоть одну книжку ни того, ни другого. Но молва людская - адская бездна, все так говорят, ну спроси у любого! Проблема заключалась в том, что я-то открывал и Зигмунда и Донатьена, и оказывалось, что все еще гораздо хуже, ведь в адской бездне глупости человеческой не найти лиц, не найти того, кто первый сморозил чушь, не остановить цепочку безосновательных обвинений и огульно вынесенных приговоров.
И вот тогда, вид странного благообразного извращенца Сорокина растревожил сердце ярого молодого пелевинца. Моё, то есть.
А потом, однажды, случилась «Теллурия», ее так рекламировали! Я не смог пройти мимо новинки.
И меня языком обожгло.
И с тех пор, медленно но верно, я продолжаю осваивать творчество писателя.
Не спешу сожрать всю норму за раз.
Сначала рассказы, как высшая форма писательства, они подобны квартетам у композиторов, и те, и эти, требуют от мастера задействования всех ресурсов при минимуме средств выражения. Затем, публицистика, позволяющая заглянуть в творческую мастерскую. И уже после, следует приступать к повестям и, наконец, к знаковым романам.
Но последнюю тройку трилогию о докторе Гарине я пустил цугом поверх программы.
Кстати, если не знать сорокинской эссеистики, не понять, к примеру, героев, выпускающих газы, почему в русской литературе боятся одних естественных физиологических процессов, но усердствуют в детальном описании других, возможно более мерзких?
(«Верите ли, в свои 68 лет я еще не слыхивала такого пука. Сдается мне, по громкости и шумности этого звука, что его издал мужчина; и что живот, в коем он таился, ныне съежился и прилип к спине, ибо из него исторглось столь многое».
Это, между прочим, Марк Твен, эссе «1601», а не соревнование бути по пердежу из «Доктора Гарина».
Сорокинское теоретизирование на подобные темы можно найти в недавно вышедшем сборнике статей «Нормальная история»)
Почему никто не видит в де Саде философа (практически по слогам, специально для тупых, проговаривающего важные для естества человеческого истины), но зато эти же «никто» с тщательно скрываемой эрекцией и чудовищным ханжеством одним глазом пожирают лишь сцены насилия, другим же косят в сторону первого встречного мелкого чинуши, наделенного властью осуждать и запрещать?
Увы, но поклонники и рецензенты Сорокина тоже видимо не вхожи в мастерскую кумира.
Вот Александр Генис
(В последнее время Генис своим творчеством напоминает войновичевского Сим Симыча из «Москва 2042», он с таким же ожесточением закидывает нас своими автобиографическими глыбами из-за рубежа. Старый пердун, он из книжки в книжку сидя на спинах гигантов, спекулирует на том, что когда-то был у них шестеркой, бегал для них за портвейном. И из книжки в книжку, из книжки в книжку, это выглядит все более убого.)
пишет о последнем романе:
«Даже мне, пишущему о Сорокине 40 лет, стало жутко уже на первой странице».
Бедный старый пердун.
Испугался бутафории. Испугался рамы из самой обыкновенной мечты любого юного революционера. А ведь жил же еще в то время, когда «огненное погребение» было передовым, хоть и не популярным. Не популярным, потому как другая сторона процесса успела использовать тренд раньше и масштабнее. Можно было бы растапливать паровоз гильотинами, но это слишком романтично, да и мы нынче не в парижах шти лаптёй хлебаем.
Детей Гарина Генис называет кентаврами, но хоть тут и про уродов и людей, однако же высоколобый Санёк не учитывает, что для всякого предыдущего поколения последующее и будет тем самым уродом, они не так говорят, они не так одеты, они вовсе не то…
Зачем-то упоминает Ына в поезде. Стариковское подсознательное восхищение силой молодых? Кому-то Моноклона пора подпустить.
Велеречиво растекается по древу языковых игр, называя балабол мобильником, хотя смартфон у Сорокина, судя по всему, называется все же умницей, или смартиком. Балабол же, это рация. Хотя откуда Генису знать, он наверняка не стоял (хоть регулярно плачет о работе пожарником, значит, он - д’Артаньян, а вокруг алкаши и мудаки, а уж если не дай Бог пожар, так хоть увольняйся!) в охране с пристегнутым к поясу балаболом, который вырубить нельзя, не положено, трещит и трещит…
Ойкает Генис и о разделе мнимой Сибири, как же, хочется же, чтоб не мнимо было, а чтоб родные сердцу с совковых времен аббревиатуры республик снова ласкали ухо песней эмигранта.
Короче, сами наслаждайтесь сим-симычевской «монотонной в своем безобразии словесной ересью», которую он, конечно же, приписывает Сорокину. Милости просим на не открываемые без вэпээна журналистские ресурсы. Журналистика же должна быть свободной. Но после тщательного цензурирования.
Впрочем, остальные немногочисленные рецензенты такожде в ужасе от жестокости, антигуманности и прочая, прочая…
За деревьями не видя леса.
Ну что им фигура доктора?
Помнится, рецензия на "Метель", после ее выхода, имела в заглавии строчку гениального Феди Чистякова "Доктор едет-едет сквозь снежную долину".
Ну да, тут вся трилогия как роуд-муви обрусевшего Вендерса под Романс Свиридова. Роман-воспитание? "Угрюм - река" из окна поезда братьев Люмьер?
Джон Бёрджер в «Счастливом человеке» пишет:
«Как только мы заболеваем, у нас появляется страх уникальности болезни. Мы спорим с собой, ищем рациональное объяснение, но страх остается. Для этого есть веская причина. Болезнь как неопределенная сила представляет собой потенциальную угрозу самому нашему бытию, а мы обязаны в высшей степени осознавать уникальность этого бытия. Другими словами, болезнь делит с нами нашу уникальность. Опасаясь ее, мы принимаем болезнь и делаем своей собственной. Вот почему пациенты испытывают облегчение, когда врачи дают название их состоянию».
Всякое несчастье человека подобно болезни. Мы вылетаем из колеи. Ищем путь, кружась внутри ослепляющей нас с каждым шагом метели. Страдая, фокусируясь на самом процессе страдания, мы упиваемся собственной уникальностью. Ведь никто так не страдает как страдаем мы. И здесь нас должны выдернуть из этой вьюги. Поставить на ноги.
«Несчастный пациент приходит к врачу рассказать про свою болезнь в надежде на то, что хотя бы эта его часть познаваема. Свое истинное «я» он не считает познаваемым. Он никто в этом мире, и мир для него ничто. Очевидно, что задача врача – если только он не просто воспринимает болезнь номинально, в результате чего обеспечивает себе «трудного» пациента, - состоит в том, чтобы признать человека. Если человек почувствует, что его признают – а такое признание вполне может включать те аспекты его характера, которые он сам еще не осознал, - безнадежная природа его несчастья изменится; у него даже может появиться шанс стать счастливым».
Но если заболело все человечество? Что может сделать доктор?
Только ли привить вакцину?
Излечить себя самого для начала?
Или сыграть в Моисея, ведущего наследников в Землю Обетованную («Домой!»), и так и не вошедшего в нее?
А, нет, мы же в пост-глобалистском пост-пост-модернизме, из которого, как известно, выхода нет, поэтому вот вам
Чжуань Чжоу, что видит себя бабочкой во сне, а бодрствуя не знает, может теперь он бабочка, которой снится, что она человек,
рассматривающий картину Сальвадора Дали о видении пчелы за секунду до пробуждения?
Поможет ли нам и на этот раз целебный «Убик» Дика?
Или Брахма так и будет спать и видеть сон о себе видящим себя во сне смотрящим сон о себе самом?
Вообще, довольно избитый ход в литературе, дядя Вова.
И экседжи монумент не спасает.
Но я заценил этот мастерский ход во второй части: нужно избавиться от огрызков черновиков, эврика!, мы их будем вставлять куда ни попадя, хоть пусть в бассейне вон плавают, а герой подхватывает и качаясь на волне зачитывает, или тот же герой бродит себе по Барнаулу, да и находит изодранную на самокрутки книжку, и чтоб отвлечься от черных мыслей в лунном свете «машинально» читает.
О милклите и зернистости не позволю себе здесь рассуждать, ибо для начала должен развить свой вкус на твердой пище, нынче вон опять книги жгут, зажрались, одним словом.
(Хотя думается мне, что Роллан и Близняшки Вера Пална (уснувшая-таки) и Ольга Пална как-то связаны с Гариным, через Матильду и мельничиху, но это не точно как-то потерялись эти персонажи по пути становления главного героя).
А вот кубизм сорокинский мне чет покоя не дает. Еще со сборника «Белый квадрат».
(«Она стояла на Красной площади, занимая своим основанием ее всю. Пирамида вибрировала, испуская красный рев». Я теперь, когда иду из центра через Большой Москворецкий, все оглядываюсь назад, мало ли чего).
Понятно, что Сезанн, как знатоки поговаривают, ворчал: «Трактуйте природу посредством цилиндра, шара, конуса – и все в должной перспективе».
(витаминдеры, молчать!)
Но тот же Бёрджер, в другом месте правда, пишет о кубизме как о самом прогрессивном и позитивном движении в живописи, до сих пор до конца не оцененном по достоинству. Что-де, кубисты, отказавшись от непрерывности на уровне пространства, создали непрерывность на уровне структуры, при этом «наделив искусство возможностью обнаруживать процессы вместо статических объектов».
“Содержание их искусства состоит из различных способов взаимодействия: взаимодействия между разными аспектами одного и того же события, между пустым пространством и пространством заполненным, между структурой и движением, между зрителем и тем, на что он смотрит. Вместо того чтобы спрашивать у кубистской картины: «Правда ли это?» или «Искренне ли это?» - следует спросить: «Продолжается ли это?»”.
Сравнивая процесс восприятия картины ренессансной и кубистской, Бёрджер в первом случае говорит о том, что зритель как бы «завершает» картину, прочитывая изображение, он наделяет это изображение единым смыслом. В кубистской же картине
«нам представлены и вывод, и связи. Они, собственно, и составляют картину. Являются ее содержанием. Зритель же должен отыскать себе место внутри этого содержания, в то время как сложность форм и «прерывистость» пространства напоминают ему, что точка зрения, доступная с его конкретного места, может быть только ограниченной».
Там (это статья «момент кубизма» из сборника эссе «Пейзажи») много других разных дифирамб, но вот я последнее тут приведу:
«Кубизм снабдил все последующие движения главными средствами самоосвобождения. Иначе говоря, кубизм воссоздал синтаксис искусства таким образом, чтобы он мог вместить в себя современный опыт. Утверждение, что произведение искусства является новым объектом, а не просто изображенным сюжетом; композиционное построение, допускающее сосуществование разных временных и пространственных форм, включение в картину посторонних предметов, нарочитая деформация для передачи движения или изменения, соединение различных до сих пор несоединимых носителей и схематизация внешнего облика – таковы были революционные новшества кубизма».
Так что пусть продвигается загадочный мягкий сорокинский куб по необъятным просторам еще не до конца запрещенной литературы.