И совершил Бог к седьмому дню дела Свои,
которые Он делал, и почил в день седьмый
от всех дел Своих, которые делал.
(Быт. 2:2)
ДЕНЬ ПЕРВЫЙ
Богдан выключил ноутбук и встал из-за стола. Наспех распрощавшись с коллегами, он вышел из офиса. На улице стоял июнь, и от тополиного пуха не было спасу.
Богдан быстро шел к ларьку с шаурмой. Навстречу ему шли многие люди: молодые и старые, красивые и уроды, худые и толстые. У большинства из них в руках была шаурма: сырная, грибная, шпинатная, аджичная и даже обычная. У Богдана не было аппетита, но он должен был вознаградить себя за этот тяжелый день на работе.
К тому же у Богдана случилось уныние.
Уныние случалось с Богданом часто, но особенно по понедельникам, когда начальники ругались особенно злобно, коллеги были распухшими после выходных, а жена без устали нудела о поездке с детьми в санаторий.
Богдан мало зарабатывал, и денег на санаторий у него не было. Он вообще не любил свою работу и не очень любил деньги. И, кажется, уже давно не любил жену.
Еще Богдан не любил шаурму, но щербинистое лицо таджикского шаурмастера уже спрашивало: «Чего изволите?»
Богдан съел шаурму, но запивать не стал — на спрайт было жалко денег. Перед выходом из шаурмячного ларька Богдан напоследок взял еще самсу, а потом на маршрутке поехал домой.
Уныние не проходило, душа металась в пустом теле, а домой не хотелось. Тогда Богдан зашел в кинотеатр и купил билет на кино. Кинотеатр был величественным зданием посреди огромного базара. За базаром был парк семейного отдыха. По парку гуляли мамаши с колясками и уголовники с наколками.
Богдан любил кино, но кино оказалось плохое. В кинозале пахло перегаром. Засаленное покрытие кресел вызывало отвращение. Богдан долго мыл руки в кинотеатральном туалете, а потом вышел покурить. Удовольствия от курения он не получил — во рту от сигареты остался какой-то горький налет.
Уже был вечер, но навстречу все равно шли многие люди — от них смердило. Дома сидели жена и трое детей. Жена смотрела по телевизору какое-то отупляющее шоу, а дети извивались на полу. Ужина не было.
Богдан прошел в свою комнату, разделся и выключил свет. Он включил музыку, чтобы не слышать криков детей и жены.
ДЕНЬ ВТОРОЙ
Богдан сидел на работе уже час, одним глазом досматривая сон. Он не выспался, потому что дома уже давно не мог отдохнуть и выспаться. Уныние так и не прошло.
В офисе было душно и людно. Коллеги казались еще более уродливыми и шумными, чем обычно. Кофе в кружке был невкусным и старым, от него тошнило. Богдан сидел и делал вид, что работает. Он ждал обеда, чтобы покурить. Пух набивался в окна и попадал в рот и кофе.
В офис вдруг зашла новенькая сотрудница из соседнего отдела. Богдан замер, глаза его сделались пустыми. Сотрудница не то чтобы ему нравилась, но она была лучше остальных баб в офисе. У нее были длинные голые ноги и рыжие волосы. Богдан видел, какие влажные взгляды бросают на нее мужчины, и какие холодные взгляды — женщины. Богдан не хотел отрываться от коллектива и пытался тоже бросать влажные взгляды. Но только он начинал хоть немного возбуждаться, как замечал изъяны: синие толстые вены на стопах, размазанное грязное пятно над локтем и тупые-тупые накрашенные глаза.
После работы шаурмы не хотелось, и Богдан сразу поехал на маршрутке домой. При мысли сходить в кино он почувствовал жуткую слабость — это уныние наваливалось своей жирной тушей.
А потом раздался взрыв. Богдан выглянул из окна маршрутки и увидел, как стены величественного здания кинотеатра стремительно складываются в гармошку и тонут в пыли. Вместо базарных бабок и контейнеров вокруг громоздилась строительная техника и бригады рабочих. Рабочие тут же принялись укладывать на руины кинотеатра огромные плиты. Получалась бетонная пирамида. Нижняя плита покрыла собой не только бывший кинотеатр и базар, но и часть территории парка семейного отдыха.
Мамаши с колясками и уголовники с наколками, визжа, разбегались в разные стороны. Некоторые не успели и оказались погребенными под плитами пирамиды. Их крики еще долго слышались вдоль проспекта, а потом маршрутка свернула на улицу Богдана.
Дома была жена и двое детей. Жена стояла у плиты и готовила ужин, ее губы подрагивали. Дети извивались на полу.
Ужин оказался вкусным, а жена не нудела о поездке в санаторий, только чуть-чуть дергала ртом. Богдан поблагодарил жену за вкусный ужин и отправился к себе в комнату.
Там он попытался почитать, но слова плясали перед глазами и никак не желали складываться в предложения, да и книга оказалась скучной. Богдан любил читать, но сейчас у него не было сил.
ДЕНЬ ТРЕТИЙ
В офисе было то же самое. Коллеги шумели и воняли. Богдан немного попускал слюни на новенькую сотрудницу, а затем вылил гадкий кофе в раковину и пошел отпрашиваться с работы.
Он не сказал жене, что отпросился, и пошел гулять по набережной. Пуха там было меньше. А вот людей было много, особенно старых и маленьких. Богдан заставил себя съесть мороженое, хотя мороженое он не любил, как не любил самого себя.
Уныние выстраивало укрепления в голове Богдана. Уныние заполняло собой всю набережную и летящий тополиный пух.
По грязной речке плыл утопленник, а еще лодка с рыбаками и грузовая баржа с песком. Богдан прислонился к парапету и закурил. Солнце зашло сначала за деревья, а потом и за крыши многоэтажных домов. И настала тьма. На улице появились толпы пьяных. Загорелись фонари.
Богдан хлопнул в ладоши — и пьяные растворились. Хлопнул еще раз — и погасли фонари. Он пошел домой.
На месте кинотеатра возвышалась огромная пирамида. Это было самое высокое сооружение в городе. Пирамида светилась во тьме приятным голубоватым светом. Рядом с пирамидой стояли скульптуры, изображающие мамаш с колясками и уголовников с наколками. Горел вечный огонь.
Дома была жена и дочь. Ужина не было, зато была сестра жены. Она прижимала дочь к своей огромной груди. Жена сидела за кухонным столом и теребила полотенце. Богдану хотелось тоже прижаться к грудям сестры жены, но вместо этого он пошел к себе в комнату.
Было тихо, поэтому Богдан не стал включать музыку. И книжку читать он тоже не стал. Он выключил свет, лег на кровать, подозвал к себе кошку и стал гладить, слушая ее мурчание.
ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ
Жена накормила Богдана завтраком, поэтому он решил не прогуливать работу, а попытаться заработать на санаторий. В офис принесли новый кофе, вкусный и свежий, а новенькой сотрудницы сегодня не было, поэтому ничьи формы не отвлекали от работы.
Да, пух забивался в клавиатуру, лез в глаза и рот, а уныние носилось над головой, но Богдан не обращал на них внимание. Коллеги вели себя тихо: наверное, устали от бесконечной и бессмысленной работы.
Богдан хлопнул в ладоши — и остался в офисе один. Оказалось, что он не привык оставаться в тишине. Ему стало страшно. Тогда он хлопнул еще раз — и в офис вошла новенькая сотрудница. Хлопок — и толстые синие вены растворились, остались только гладкие миниатюрные ножки.
Сотрудница подошла к Богдану и села ему на колени, рукой прикасаясь к ширинке. Богдан почувствовал, что ему становится тесно в штанах. А потом все прошло.
— А в чем смысл? — спросил он рыжуху, глядя в ее тупые-тупые накрашенные глаза.
Рыжуха молчала. Она была просто восковой фигурой с полуоткрытым ртом.
Богдан вышел из офиса, хлопнул в ладоши — и офис растворился. В кошельке оставалось немного денег, но копить на санаторий больше не хотелось. Он купил себе шаурму и без аппетита поглотил ее, решив ничем не запивать. Денег оставалось только на маршрутку.
По дороге Богдан хлопал в ладоши — и растворялись машины, светофоры и люди. Напоследок растворилась сияющая голубым светом пирамида. На ее месте осталась только слегка примятая трава с бурыми пятнами.
Дома была жена и было тихо. Телевизор молчал, свет был везде выключен. Жена сидела на кухне и смотрела в окно. Богдан вошел, и они вместе покурили, а потом посмотрели друг другу в глаза.
Во рту остался только горький привкус.
ДЕНЬ ПЯТЫЙ
Богдан никуда не пошел и остался лежать в кровати. Он был дома один. Он всегда был дома один. В холодильнике лежал подсохший батон и открытая банка с паштетом. Паштет покрылся коричневой коркой.
Богдан заставил себя поесть, а потом покормил кошку.
Дома было тихо, и тогда Богдан послушал немного музыку, и посмотрел немного кино по телевизору, и почитал немножко книгу. Он начал было писать стихотворение, но никак не мог придумать рифму к слову «унынье». За окном припекало солнце, пели птички, ворчали дворовые бабки. Богдан долго смотрел в окно и грустил.
Потом он переоделся в уличное и вышел гулять. Не то чтобы Богдан любил гулять или любил улицу — нет, но ему было скучно. А вообще Богдан не любил свой город, он не любил природу своего края, и вообще не любил этот бессмысленный абсурдный мир. Дома было тошно, а на улице скучно.
Богдан решил поймать маршрутку и уехать за город, но нужной маршрутки не приезжало. Тогда Богдан хлопнул в ладоши — и все маршрутки растворились. Хлопнул еще раз — и растворились все машины. Наступила долгожданная тишина, но только на секунду. Вскоре вокруг закричали от ужаса люди. Богдан не любил людей — особенно мужиков: этих толстых, потных и уродливых обезьян. Он хлопнул в ладоши — и все заткнулись. Хлопнул еще раз — и все мужчины превратились в женщин. Еще хлопок — и растворились все некрасивые женщины, дети и старухи. Еще — и все красивые женщины стали рыжими. И с большими сиськами.
Богдана развеселило это развлечение. Он хлопнул в ладоши — и половина города растворилась, а на его месте образовалось огромное бескрайнее море и золотистый пляж. Богдан весь день отдыхал на пляже, купался и лежал на песке. А вместе с ним резвились тысячи рыжих баб. Они сновали туда сюда и терлись о Богдана своими красивыми телами.
А потом вернулось уныние, и все наскучило. Богдан лениво хлопнул в ладоши — и солнце утонуло в море, женщины превратились в каменные изваяния, а песок под ногами стал вязким, как глина.
Богдан побрел домой. Дома никого не было. И внутри у Богдана никого не было. Только пустота.
ДЕНЬ ШЕСТОЙ
Богдан проснулся разбитым. Он не хотел просыпаться в этот мир. За окнами бушевал сильный ветер и было пасмурно. Электричество отключили. Возможно, это сделал сам Богдан, если энергостанция была в той части города, в которой теперь беснуется море.
Богдан доел паштет, покрытый коричневой коркой, и покормил кошку, затем долго стоял у окна, наблюдая за барашками в море. Песок перестал быть золотистым и стал скорее белесым и больным. По берегу в обе стороны возвышались городские постройки — жилые и офисные здания, заброшенные и скучные. Между тысячами каменных изваяний, повизгивая и виляя хвостами, бегали собаки. Богдан хлопнул — и собаки превратились в кошек. Богдан не любил собак, но очень любил кошек.
Все люди растворились — и больше некому было смердить и развращать небеса своим уродством. Однако Богдан вдруг почуял, что смердит сам. Ему срочно нужно было в душ, однако водопровод тоже больше не работал. Оставалось только задыхаться собственной вонью.
Богдан вышел на берег моря, которое воняло тухлой рыбой. Ветер противно свистел в переплетениях каменных рук и ног. Он оглядел свои владения и хлопнул в ладоши — статуи растворились, берег стал пустынным. Хлопнул еще раз — исчезла вторая половина города, оставив вместо себя лишь безжизненную степь. Из всех зданий оставался только его собственный дом. Хлопок — и старый скучный многоэтажный дом превратился в блистательный многокомнатный коттедж с бесчисленным множеством кошачьих игрушек, лиан и лакомств. Это был кошачий рай.
Пляжные кошки с радостным мяуканьем бросились к коттеджу и набросились на миски с лакомством. Богдан, улыбаясь, шел за ними следом.
Оставался только настырный ветер и недружелюбные тучи. Богдан устало посмотрел в небо. Хлопнул еще раз — и небо растворилось, воздух замер, время остановилось. Звезды погасли одна за другой, солнце и луна выключились, как старая настольная лампа.
— Земля же была безвидна и пуста, — сказал Богдан, — и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою.
За небольшой площадкой вокруг дома прерия заканчивалась, обрываясь воющей пустотой. Море с шумом низверглось в безду, обнажив ржавые остовы давно затонувших кораблей.
Теперь стало тихо и спокойно — и это было хорошо. Богдан напоследок хлопнул в ладоши — и его руки растворились. Он прошел к себе в спальню, заполз под одеяло и закрыл глаза. Сверху запрыгнула кошка и, мурлыкая, ткнулась мокрым носиком Богдану в ухо.
Вскоре Богдан уснул — и все растворилось. Все, кроме кошачьего мурчания.
