Деревня, стоящая на горке около дороги!.. Конечно, в новые времена тотального автомобилизма она обречена на процветание, зачёркнуто, цивилизованность. На освоенность вдоль и поперёк, на строительство коттеджей, домов и домиков, выкраивание всё новых и новых земельных участков из скудной, по совести говоря, почвы-суглинка. Но ведь строятся не ради земли — только ради места. А место удобное. По глинистым дорогам, если лето дождливое, проехать не так-то легко — дороги размокают в вязкую глиняную кашу. Поэтому даже в соседнем Капустине есть заброшенные дома. Но в соседнем же Протасове их нет: туда ведёт наезженная ветка от шоссе, так сложилось.
Нетронутость наше Галзаково утратило, конечно, уже и в моём детстве. Однако во времена, когда своя машина была, вот именно, роскошью, всё сохранялось в более или менее «деревенском» виде. А обвал начался примерно в нулевые, в первые годы XXI века, когда народ, оправившийся от лихих девяностых, начал зарабатывать, копить, вкладывать — и, понятно, брать кредиты. Впрочем, это уже совсем не наша история. Но именно тогда количество перешло в качество. Заборы да машины: машины — в каждом доме, иногда и несколько; заборы — высокие, глухие, тоскливые…
Кстати, мы одни все эти годы благополучно прожили без калитки, с открытым заулком.
И колодец. Колодец стал последней каплей. Единственный оставшийся общественным деревенский колодец пришёл в полную негодность, сруб сгнил и раскрошился, а в каждом дворе существует свой собственный колодец либо скважина. Одни мы — бесколодезные. Вода — это жизнь. Что-то здесь есть символическое.
…А всё равно — как я подумаю, что там, в Галзакове, стоит пустой, ободранный дом, из которого увезены даже иконы и старые фотографии… Как вспомню вечерний воздух, настоянный на травах, и вечерний же щебет ласточек…
…Нет, лучше не надо. Даже когда я в юности, в молодости, пожив в деревне дней пять, срывалась в город — к книгам, к друзьям, к цивилизации,— я чувствовала ту, параллельную реальность и, представив перед сном, как скучает по мне покинутый дом, заговаривала себя — ну я же вернусь завтра-послезавтра!.. Отопру замки, войду, поздороваюсь, поставлю сумки. Печку затоплю…
И так — новые дней пять-семь. В полной гармонии с миром, с собой, в полноте жизни. С чистой совестью. А потом снова начинала метаться и искать предлога уехать ненадолго. Добро, если портилась погода, тогда — скорее в городское тепло: маленькая печка-каменка жар держала недолго, а дымила бессовестно. Да и дров не напасёшься, и где их взять?..
А если я уезжала тихим, ясным вечером… Предательницей я себя чувствовала, вот что. А может быть, просто предчувствовала, что конец моей деревне придёт скорее, чем мне было ведомо.
Жизнь продолжается, и это хорошая, интересная, честная жизнь. Но это жизнь без деревни.
Хотя мы с дочкой всё же навещаем наши места. Прошлым летом даже заблудились, выходя из дальнего — Большого — леса. Впрочем, быстро выбрались и успели на последний автобус.
А приехав нынче, мы пришли в ужас, увидев на месте ближнего лесочка распаханное пустое поле, замученную речку, снесённые деревья и кустарники. Местные указали на соседа по деревне, давно прибравшего к рукам все земли в округе. Конечно, по согласованию с сельской администрацией. Таким образом, картинка сложилась, ключ найден. Не повезло нашей деревне. Слишком много варварства.
Не видеть совсем тех мест пока не в моих силах. Видеть — больно. Но ещё больнее — забыть их.
Порой я приезжала в Деревню душевно истерзанной, скажем, везя туда свежую несчастливую любовь или иные печали… Шла к Волге одна. Садилась на берегу. Слушала волны, ветер, крики чаек, и боль уходила, постепенно смывалась волжскими волнами, уносила вода мои печали… Деревня лечила. То же самое было, если на закате выйти на край усадьбы, сесть на изгородь или в траву возле неё… наблюдать вечерний покой, медленно впускать в душу умиротворение… да, так. А иногда я на велосипеде ездила на наше сельское кладбище у Спаса, отыскивала там родные могилки, садилась в оградке. Или боком на седло велика, брошенного в высокую кладбищенскую траву. Вечерело. По вечерам на кладбище не ходят. И вроде было немножко жутковато поначалу, но бездны, привезённые в душе, казались страшнее. Я оставалась и пыталась говорить с родными. А они — даже если не отвечали, то помогали, и бездны мои закрывались, заживали.
…Родные. Ах, с какой ясностью «посредине странствия земного» понимаешь, с людьми какого крутого замеса свела тебя судьба: просто так, ни за что, по праву рождения, и не судьба, значит, а кровь. В детстве жизненные пути каждого из членов семьи казались чем-то обыденным, ничего такого из ряда вон… Выросши — чувствуешь их уникальность. И дико, безумно жаль, что нет возможности поговорить с ними уже на равных, многое пережив, имея за плечами собственный опыт и, что ли, судьбу. Мне — нынешней — очень не хватает их — прошлых. Означает ли это, что мы с ними встретимся ТАМ ровно в том возрасте, какой необходим для разумного и радостного общения и глубоких внимательных разговоров?..
Надеюсь, что это так.
…Сидя на чужой даче посреди сказочного соснового и елового леса, я снова тоскую о своей Деревне — той, которой больше нет и больше не будет никогда. Как соразмерно было там всё: и луга, и поля, и леса, и перелески, и холмы, и Волга… (Золотое сечение: изгибы Волги, береговые сосновые боры, панорама дальнего берега, холмы по дороге в Спас…) Исконные деревни, а не СНТ-человейники… Бывала я в Подмосковье, в селе Мышкино за Можайском, — красиво, просторно, но чуточку слишком гладко, слишком ровно… Теперь я здесь, под Ярославлем, и кругом лес, который я люблю настолько, что могу считаться дриадой. Но леса баснословно много, он везде. Простора не хватает, воздуха вольного. Хотя, грех жаловаться, воздух тут такой… «кажется, что пахнет не сосна,//А зной и сухость солнечного света». Хвоя, разогретая полуденным солнцем!..
За стеной бани, где я спасаюсь от дневной жары, постоянно едут машины. Металлически громыхают. Дачный воздух травят выхлопными газами. Дачи теперь другие. Модернизированные, полные технических новинок: насос, качающий воду из колодца, бойлер, воду греющий, душ в бане, электрический умывальник со спиралью — в кухне… Вечно лишь дневное щебетание птах под стрехой и ночное стрекотание цикад за окном — вкупе с волнами желанной прохлады и ароматов трав, влажных от росы…
И чудной дом. Да, он дружественен, приветлив к нам, незваным гостям, платящим деньги за постой… А я хожу по комнатам, смотрю на забытые вещи, думаю — вот же бесхозяйственность, сколько добра брошено понапрасну!.. В шифоньере грустят дивные, уютные халаты, тёплая и лёгкая парка, кучи современных одеял и подушек… Мягкие диваны, толстый ковёр. Отличная печь на две комнаты. В кухне — кастрюли, сковородки и прочее, что удобно ложится в руку, не пригорает, не убегает… И никому не нужно — на калитке красные буквы: «ПРОДАМ»…
…Да, а запах в спальне всё равно такой, как был в деревенском доме в годы расцвета. Старых платьев. Лекарств. Затхловатый, душноватый, но знакомый, привычный, успокоительный…
Все вы похожи, несмотря на разницу в возрасте, статусе и цене… все вы похожи, мои дорогие брошенки!..
Ольга Коробкова (с)