Итак, примем за аксиому – то, что происходило на самом деле, в реальности, еще при жизни Джесс, - показано в той части, где она одета в сарафан.
Нет ни одного момента и намека на то, когда эта девушка поменяла одежду – в такси садится Джесс в шортах, на пляж выбрасывает ее же, она приезжает домой, чтобы убить свою версию в сарафане, и снова сесть в машину, попасть в аварию и пересесть в такси к Гермесу (Танатосу). То есть эти две ипостаси девушки существуют совершенно отдельно, четко показывая, что вот эта – в шортах – ее душа, а вот эта – сарафане, еще живая, телесная женщина. Гардероб даже несколько метафоричен – в шортах душа максимально обнажена, даже кофтенку (память) и кулон с фотками она позже теряет. В сарафане – она еще более одета в телесность, более закрыта «кожаными одеждами».
Джесс своего ребенка, конечно, убила, это несомненно, но она его убила отнюдь не в несчастном случае на дороге, а вполне сознательно ну или полусознательно, в состоянии крайнего раздражения, даже бешенства.
Она задерганная озлобленная на весь мир тетка, которую бросил подлец-муж (сожитель) с больным ребенком, работает официанткой, никаких особых перспектив у нее по жизни нет. Забрезжил вроде небольшой шанс выбраться из этого тупика, нарисовался в ее забегаловке красавчик-миллионер Грег на шикарной яхте, пригласил на прогулку по заливу, ровно к 8.30. Но этот тупоумный ребенок ее задерживает, разбросал игрушки, из-за него она испачкала свой сарафан, значит, придется искать замену, снова переодеваться, может к отплытию и не успеть. Да и вообще, примет ли ее Грег с таким-то багажом, ребенком из школы для неполноценных? Мало того, что подлец бывший бросил ее одну, так еще и ребенок ненормальный.
То есть вся злость, разочарование и копившийся долгими годами гнев в этот момент прорывается наружу. Она боится, что пропустит свидание, что Грега оттолкнет ее сын-аутист, что вообще все в ее жизни наперекосяк, а тут перед глазами маячит причина, как она думает, всех ее житейских бед, который еще и свой стаканчик с грязной водой не убрал и залил синей краской платье. Она взрывается, по всей видимости, девушка вообще легко переходит от состояния «сюсю-мусю, солнышко, зайчик, радость моя», целовашек-обнимашек к состоянию полностью неконтролируемого бешенства. Зачастую именно вот такие скорые на расправу и ярость тетеньки по жизни гипертрофированно сентиментальны, любят посторонним заливать, какие они хорошие мамаши, пересыпая свою речь уменьшительно-ласкательными словечками. В случае с Джесс мы это тоже наблюдаем – все эти фоточки Томаса на холодильнике, трогательный медальон-сердечко с портретами сыночки-корзиночки, мантры про то, что он ее мир и тому подобная розовая сладкая вата. Все это больше похоже на тщательно скрываемое настоящее отношение к мальчику и попытка убедить окружающих (и себя в немалой степени!), что она ребенка любит, что она замечательная заботливая мама. Потому что хорошим родителям не нужно ДЕМОНСТРИРОВАТЬ посторонним свою любовь и хорошесть, это видно и так.
В момент, когда Джесс начинает орать, мы видим время на настенных часах – 7.15. Это и есть время, когда умер Томас, вернее, когда Джесс его убила. Ребенок до ужаса испуган, лицо перекошено от страха, он убегает и забивается в своей комнате. К таким всплескам ярости мамаши он давно привык. Это не первая такая сцена в его жизни, но, увы, последняя.
Этот ребенок очень многое, почти все, делает неправильно – разбрасывает игрушки, мешает ей построить личную жизнь, не умеет рисовать картинки, как другие дети, но самое главное и непростительное, чего он никогда и ни при каких обстоятельствах исправить уже не сможет, каким бы золотым, серебряным, яхонтовым он бы ни был, каким бы гигантом мысли, спортсменом, музыкантом-художником ни стал, - он родился от козла-папаши, который ее бросил, и это огромная страшная обида Джесс, это незаживающая рана в ее сердце, постоянным напоминанием о которой ежедневно и ежеминутно является этот мальчик.
Когда в фантазиях Джесс, она гладит его по голове и говорит: «Тебе приснился кошмарный сон», это, к сожалению, не так, мальчик очень хорошо знает, что такое страх, насилие, ненависть матери. Поэтому он так напуган, но не Джесс в окне, не невесть откуда появившимся двойником мамы, это очередная успокоительно-оправдательная фантазия девушки – он пугается в последний миг своей жизни матери, которая разъярилась настолько, что готова его убить.
Насилие и жестокость Джесс знакомы очень хорошо, и она, дав одну оплеуху ребенку, просто не смогла остановиться. Может быть, она ударила его несколько раз, и слишком сильно, может быть, неудачно толкнула (гибель Виктора – проекция гибели ее сына, хотя тоже приукрашенная, смазанная, представленная как в чистом виде смерть по неосторожности), а, может, просто избила чем под руку попалось.
После убийства ребенка поняв, что случилось страшное и непоправимое, Джесс решила, что жизнь закончилась, сына она угробила, разумеется, никакой Грег на нее уже не посмотрит. Ей светит в лучшем случае много лет в тюрьме, а в худшем - электрический стул, ненависть родни, бывшего, презрение знакомых и соседей. Было хреново, а станет еще хуже, жизнь не имеет больше смысла. И вот таком состоянии она садится за руль, загрузив в машину кое-что – своего убитого ребенка - и едет в направлении залива. Но не на свидание, разумеется, а едет она сводить счеты с жизнью.
Именно поэтому Джесс на дороге лежит в сарафане с пятном краски, хотя в своих «воспоминаниях» она села к зеркалу, чтобы это пятно оттереть. То есть девушка поехала якобы на свидание на яхту в компании с мажорами, не оттерев синюю плюху и не переодевшись в чистое? Это очень маловероятно. В том же самом виде сесть за руль и куда-то поехать она могла лишь в одном случае – если никакого свидания УЖЕ не предполагалось, и девушке было по барабану, что на ней надето и в каких шмотках — модных, чистых или грязных, она встретит свою смерть.
А еще именно поэтому и синяя краска на руке Томаса не стерта (это видно на стоп-кадре, когда мальчик лежит на асфальте). Ну наверняка мамаша перед выездом к кавалеру на свиданку привела бы своего зайку-сыночку в приличный вид, чтобы не шокировать публику лишний раз, так ведь?
И в машине мальчик полулежа сидит на заднем сидении в неестественной позе, как мертвый. Голова у него свернута на бок, как у поломанной куклы, он бледный, почти синюшный, лежит абсолютно безучастно, без эмоций, хотя когда дети едут на машине, им нравится в окошко глядеть, вертеться в разные стороны, как-то на окружающее реагировать. Но тут он похож на труп. И эта картинка, очень короткий эпизод, - одна из честных и правильных – потому что в кадре действительно труп. Джесс положила убитого сына НА ЗАДНЕЕ СИДЕНИЕ в жизни, в ее же фантазиях В БАГАЖНИКЕ лежит ее собственный труп в сарафане. То есть да, когда машина Джесс выехала на дорогу, труп в ней был, правда не совсем так, как якобы помнит Джесс.
Вот момент на дороге, когда Джесс начинает задвигать крайне пафосную и бессмысленную речь, чтобы Томас ничего не боялся, что плохого больше не будет, что его не будут ругать, наказывать (И избивать, мысленно говорим мы. Ну да, действительно, не будут, ребенок-то уже мертв). Ведь я очень хорошая мама, я так тебя люблю, продолжает сеанс самогипноза врушка Джесс. И именно в эту секунду, как бы затыкая ее лживый фонтан, в стекло с грохотом врезается чайка и оставляет кровавые разводы.
И в аварию она попала не просто так, а врезалась она в грузовик совершенно сознательно, совершив самоубийство.
В больном воспаленном мозгу Джесс бродит примерно такая мысль: сына я убила, жить незачем, ничего меня не держит, но сейчас я убью себя, и мы на том свете с ним будем вместе, и вся эта боль закончится. То есть она своим самоубийством как бы пытается перечеркнуть совершенное убийство Томаса и вновь с ним воссоединиться. Отсюда это маниакальное, но несбыточное стремление вернутся к сыну, снова с ним увидеться, которое после смерти привело ее к участи Сизифа.
Ведь именно из-за самоубийства она с сыном и разделена, именно поэтому никогда ее желанию не сбыться, она возможность увидеться с сыном, хотя бы в посмертии, уничтожила собственными руками. Потому что убитый ребенок невинен, и его душа давно уже ушла в мир иной. А его безумная мамаша, мало того, что его убила, еще и перечеркнула для себя возможность покаянием при жизни искупить вину и хотя бы когда-нибудь, после смерти с ним встретиться. Вот в чем ужас наказания Джесс, вот в чем ее персональный Ад. Именно за это она несет наказание, а не за невнимательность на дороге.
Танатос не зря говорит – ребенка уже не спасти, но пока еще можно спасти его бестолковую мамашу. Она еще может сделать выбор — умереть или жить. Да, ребенок умер час назад, и его уже здесь нет, никакие поездки и плавания на «Эоле» этого уже не исправят. Но у Джесс был шанс спасти свою душу и воссоединиться когда-нибудь в будущем с сыном, если бы она для начала честно призналась в этом поступке, в этом преступлении, не пытаясь себя оправдать. А для этого ей нужно было остаться жить. Если бы она раскаялась, понесла наказание, тогда бы этого кошмарного цикла с убийствами не было бы. Но поскольку Джесс самоубийца, после того, как она садится в такси к Танатосу, такой возможности у нее уже нет.
Когда Джесс в шортах стоит у разбитой машины и смотрит на свое тело и тело ребенка, это ключевой момент: сейчас она принимает важнейшее решение, что же делать дальше: умереть, то есть поехать с таксистом и довести самоубийство до конца, тупо веря, что этим можно что-то изменить. Или другой вариант – понять и принять, что она совершила страшное преступление, ужаснуться, но остаться жить, остаться на дороге, то есть никуда с таксистом-смертью не ехать. И вот если бы в первый раз цикла Джесс сделала бы правильный выбор, у нее, возможно, все бы сложилось по-другому.
В фильме есть еще один точный временной маркер – на часах у Дауни, когда они видят приближающийся «Эол», показано время – 8.55. Это тот момент, когда Джесс, по-видимому, умерла окончательно. То есть 8.17 – это момент аварии, когда она, сбитая, попала в кому, но тогда у нее еще был шанс вернуться к жизни из, так сказать, астрального плана. Но, к сожалению, она приняла твердое и неверное решение, довести самоубийство до конца, а посему реанимационные мероприятия и усилия врачей оказались тщетными, и в 8.55 была констатирована клиническая смерть. Именно в этот момент и появляется лайнер и цикл начинается, чтобы продолжаться бесконечное количество раз.
И это логичное объяснение, почему Джесс после смерти так и не получит желаемого. Вернувшись, она увидит ребенка (да и не ребенка вообще-то, а морок, тульпу), чтобы вновь его потерять и испытывать эту муку дальше и дальше, каждый раз переживая смерть сына и свою, каждый раз пытаясь что-то исправить и каждый раз осознавать, что все попытки пошли прахом. Это страшное, но вполне объяснимое наказание.
Но самое ужасное, что в посмертном состоянии она неспособна осознать, что случилось в этот день. Она не хочет признаться даже себе – да я убила своего ребенка, а потом убила себя, и это было неправильно.
Для Джесс насилие - легкий, быстрый, и единственный, пожалуй, вариант решения проблем. С чего вообще у нее возникла мысль, что надо всех убить, чтобы вернуться? Откуда у такой фиалки, нежной мамули в рюшечках и цветочках такой кровожадный образ мышления? Себе она говорит, что когда она всех убивает, цикл начинается по новой, и она не допустит, чтобы ее спутники снова поднялись на борт. Почему недопущение на борт людей не связано с другим решением? Почему бы не прокричать с борта при виде приближающейся яхты, что им сюда нельзя? Или когда они уже поднялись, встретиться со всеми и объяснить подробно, что на корабле происходит что-то страшное и ужасное, и они все в опасности? Ведь явное доказательство правдивости Джесс – огромное количество трупов их двойников на борту, тут уж самый ярый скептик поверил бы, что тут дело нечисто. Но этот вариант абсолютно не для Джесс, она не обладает даже малейшей способностью к интеллектуальному решенияю проблем.
Причем, убивает своих спутников, да и саму себя, она довольно непринужденно. Это, кстати, еще один толстый намек на самоубийство – ведь по сути на «Эоле» все, убитые ею (ну кроме Виктора), – это она сама. Хотя казалось бы, – самое логичное решение, чтобы прервать цикл убийств – не убивать больше никого, остановиться, ведь каждое очередное убийство лишь ведет к эскалации насилия.
Когда Джесс убивает Вика, происходит очень показательный момент. Только что натолкнув парня на штырь, она говорит - это не я, я этого не делала, и убегает, то есть в совершенно прозрачной и очевидной ситуации, когда она является причиной смерти, ее душа отрицает совершенное, она НЕ ХОЧЕТ видеть и признавать свою вину. Ей бы нужно остаться с парнишкой, встретить своих спутников и сказать честно и прямо (то есть признаться себе) – Да, это я его убила, и я за это несу полную ответственность. Это ключевая фраза, которая, проговоренная в правильный момент, могла бы прекратить бесконечные мытарства.
Но нет, Джесс не такова, свою вину и ошибку она не признает даже такой страшной ценой; напротив, являясь причиной абсолютно всех смертей на «Эоле», она тем не менее все время твердит: это не я, это не я, я не делала этого.
Джесс наказывается наказанием Сизифа, то есть не она не просто убийца, а именно лгунья, обманщица. Она продолжает врать себе и после смерти, и это самое разрушительное вранье. Джесс врет всем и почти постоянно, в половине случаев, когда она открывает рот, она изрыгает ложь: Виктору на пристани врет, где ребенок, таксисту - что вернется, хотя абсолютно точно возвращаться не собирается. Грегу на корабле, говоря: «меня дома ждет мой мир», - тоже врет, потому что этот ребенок никакой не ее мир, а обуза, которой она тяготится и ненавидит всей душой. Это женщина, обуянная страшной гордыней и лицемерием, не хочет честно признать, что была плохой мамашей, избивала сына, потом и вовсе его убила, а потом покончила с собой, и даже после смерти пытается себя оправдать.
Хотя осознание и честность после смерти вряд ли бы смогли Джесс что-то сильно изменить, ведь поменять судьбу можно только при жизни. Как только Джесс в сарафане преображается в Джесс в шортах, начинается новый цикл страданий, очередная порция ужаса. Поедет ли она с Хароном, останется на дороге (да, в самый первый раз это был очень важный выбор, но не во все последующие разы), прибудет на корабль и никого не будет убивать или успешно убьет всех, - это будут вариации той же драмы с небольшими отличиями.
И еще один важный вопрос, который как раз подтверждает теорию, что Джесс убила сына, а потом покончила с собой, странно, что никто из обзорщиков «Треугольника» его так и не задал:
А КУДА И ЗАЧЕМ ЕДЕТ ДЖЕСС УЖЕ ПОСЛЕ ТОГО, КАК, вернувшись домой, УБИЛА СЕБЯ ДРУГУЮ и встретилась наконец-то с сынулей?
Она так рвалась домой, лила в уши Грегу, что «мой мир ждет меня дома». И вот путем страданий и совершения множества убийств она возвращается наконец-то к своему сыну. Куда она едет сейчас? Неужели ей свидание с Грегом настолько дорого, что, даже зная и помня (она пока еще все помнит) все произошедшее, она по-прежнему не передумала поехать на Залив, чтобы попасть в бурю уже с риском не только снова оказаться на лайнере, но потерять в шторме еще и вновь обретенного сынишку?
Почему бы ей сейчас не заняться ребенком, не посвятить выходной всецело ему, не дать ему всю ту любовь, которую она якобы испытывает? Почему она с маниакальным упорством бежит из дома, куда так стремилась? Боится, что Грег не простит ей ее прогула вояжа на яхте и не станет ее бойфрендом? Но разве обретение любимого сына того не стоит? В конце концов, можно было бы метнуться кабанчиком до пристани самой, послать гонца, позвонить и передать: извини, дорогой, но сегодня я не могу, я остаюсь с сыном, он мне важнее, а я ему. Неужели бы действительно хороший любящий мужчина не простил бы ей этого? Ну и не простил бы даже, да и хрен бы с ним, казалось бы, самое главное – семья снова в сборе, она наконец-то достигла цели. Останься с ребенком, займись с ним раскрасками, сходи в зоопарк, нарисуй этот треклятый рисунок, скажи, как ты его любишь, докажи, что он для тебя действительно «целый мир».
Ведь эта поездка на Залив, если б в фильме речь шла действительно о хронопетле или альтернативной реальности, совершенно необязательна. Напротив, если Джесс что-то хочет и может поменять, она должна сидеть дома как приколоченная. А она вместо того, чтобы спрятать труп (да, с ним же надо что-то делать) и заняться уже сыном как бешеный лемминг куда-то рвется. Джесс сложно отнести к великим мыслителям современности, но все же быть настолько тупой и недалекой, чтобы попереться на свиданку с трупом в багажнике? Зачем это? Что она с ним собирается делать – оставит на пристани, выбросит в океан, закопает где-то по дороге? А если разлагающееся тело в машине в их местности да по такой жаре привлечет внимание? Если вдруг полицейский патруль вдруг решит осмотреть багажник? Зачем ТАК рисковать, таская тело с собой? Почему бы в таком случае не оставить его где-то в подвале дома, в гараже, в морозилке до лучших времен, а потом потихоньку где-нибудь во дворе, под покровом ночи прикопать?
Но вот тут-то как раз все и объяснимо – Джесс в шортах не может остаться дома, она должна поехать на Залив, как и в день гибели, и она должна взять труп Джесс в сарафане с собой, потому что такова логика ее посмертного наказания. Ей нужно иметь труп в сарафане, так сказать, «под рукой», чтобы столкнуться с грузовиком, чтобы на асфальте осталось лежать два тела – ее в сарафане (именно в сарафане, а не в шортах, потому что Джесс в шортах никогда в аварию не попадала) и сына, как это и было в реальности. Чтобы воспроизвести мизансцену, и именно с этого начинается процесс вспоминания, который длится, к сожалению, очень короткое время – примерно до сна на яхте. После этого воспоминания начинают восприниматься как кошмарный сон, обрывки которого постепенно исчезают из памяти, всплывая лишь время от времени как дежа вю.
Итак, подводя итог, можно повторить еще раз: Джесс в шортах - душа девушки, претерпевает очень тяжелое и страшное наказание за двойное преступление - убийство сына и самоубийство, а бесконечный круг (а точнее- треугольник) – Дом–Авария–Эол - это не испытания с целью что-то поправить, изменить, искупить, осознать. Это не Чистилище, чтобы сделать правильные выводы, покаяться и раскаяться и с очищенной душой уйти к сияющему источнику света на небесах. Нет, это совершенно полноценный Ад без малейшей надежды на изменение, поскольку героиня не хочет и уже не может понять причину, по которой она сама себя в этот кошмар загнала. Посему Джесс обречена на дальнейшие и дальнейшие повторения тех же самых событий, как Сизиф с его огромным камнем, который скатывается с вершины горы вниз с грохотом и треском. Ведь ад - это не сковородки с чертями, а как сказал дядя Кинг: «Ад - это повторение».