Ни один луч солнца еще не добрался к вершине, а Крауш уже сидел на крыльце и, глубоко задумавшись, вглядывался в белесые облака предрассветных сумерек. Седина тумана смешалась с сединой его распухшей от влажности бороды. Новорожденный день сонно карабкался по склонам и орошал все вокруг мокрым холодом. Крауш ежился от капель на голых плечах, между лопаток мерзкой сороконожкой бежала ледяная дрожь, но он все сидел, не уходил в теплый дом и не одевался.
Позади, отворяясь, скрипнула дверь, и из дома показалась Мэри. Она накинула на Крауша одеяло и тихонько присела рядом.
– Ты чего так рано?
Вот уже несколько недель Крауш поднимался затемно и встречал солнце, морозя задницу на этих отсыревших досках. Первое время Мэри переживала вместе с ним и разделяла негласный режим ожидания. Как преданная жена она старалась принять состояние мужа, не спрашивала лишнего и не давила. Но в один из самых промозглых дней Мэри сдалась уюту теплой постели, перестала вести счет ранним подъемам Крауша и оставила его наедине с молчаливыми утренними часами. Крауш испытал облегчение. Они оба знали, что без поддержки друг друга не протянут и суток, но замкнутая натура Крауша настойчиво требовала одиночества среди высокогорных рос. Мудрая Мэри быстро это поняла, и в их жизнь совершенно естественно вошел ритуал, в котором она выходила за мужем лишь через час. Согласно новому порядку на ее вопрос «Ты чего так рано?» Краушу полагалось ответить «Да вот, медитирую». После чего Мэри гладила широкую спину мужа и со словами «Не буду мешать» оставляла его одного еще минут на пять. Пока Крауш растворялся в тумане, она варила такой ароматный кофе, учуяв который, в дом не зашел бы разве что деревянный истукан. Так все и шло своим чередом, превращаясь в рутину, но наступило сегодня, и Крауш вдруг ответил иначе:
– Нам надо готовиться.
Мэри вздрогнула – сороконожка со спины мужа резко прыгнула в ворот ее халата и противно пощекотала лапками позвонки. Кокон тревожной, но блаженной неизвестности, в котором супруги Бален успели обустроиться, раскололся и впустил в их теплый мирок зябкую морось ожидания. День-младенец на глазах превращался в полнокровное утро.
– Думаешь, скоро придут? – спросила Мэри.
– Чувствую, что движение началось, – ответил Крауш и со вздохом встал, придерживая одеяло.
Они еще постояли молча, привыкая к общему изменившемуся настроению. Мэри, нахмурившись, рассматривала трафарет резной листвы перед домом, а Крауш про себя удивлялся тому, как за считанные минуты изменилась плотность испарений – туман сначала разделился на небольшие тучки, а потом воздух стал абсолютно прозрачным. Не сговариваясь, Балены шумно вдохнули свежесть наступившего утра, с улыбкой посмотрели друг на друга и принялись за дело.
Крауш Бален жил на горе около полувека. За это время он успел проследить изменения в климате, растительности и животном мире. Он всегда был занят, но никогда не запрещал себе отвлечься ради наблюдения за чем-то интересным. Больше остальных явлений его интересовал круговорот жидкостей в этих местах – возле ручья Крауш мог просидеть больше часа, следя за бурным течением воды и абсолютно игнорируя течение времени. Маленькие разноцветные рыбки по велению невидимого инстинкта выпрыгивали на гладкие камни и вновь ускользали, а Крауш мечтал разгадать закономерность, по которой это происходило. Он отсчитывал минуты между прыжками, запоминал цвета рыбешек, но так и не раскусил ни одного принципа рыбьей жизни. На горе вода текла снизу вверх. Краушу казалось, что так было не всегда. По крайней мере, лет двадцать пять назад ручьи точно текли в другую сторону. Он помнил это потому, что в день прихода Мэри как раз занимался изучением маленького озерца. Всё началось с того, что ручьем прямо под нос Краушу принесло цветной браслет. И принесло сверху! Мэри уже тогда умела подобрать украшения, которые были будто ее маленькой копией. Браслет прыгнул в ладонь Краушу и сказал:
– Моя хозяйка тонкая и легкая, как стебель папоротника, яркая и нежная, будто дикий пион. Посмотрев однажды в ее глаза, ты потеряешь голову на всю жизнь, дружок.
Украшение еще пророчески насмехалось над нашедшим его недотепой, а Мэри уже неслась по склону вдоль ручья, перепрыгивая буреломы, и покрикивала:
– Черт, черт, черт!
Крауш привязался не только к водам на своей горе – еще он очень любил незамысловатые цветочки мускари. Они обозначали то место, где заканчивался снег. Отправляясь вниз по склону, Крауш всегда надевал одну из своих жарких накидок. Но, когда на тропе показывались первые мускари, он знал, что шкуру можно скинуть – тепло близко. Мускари встречались разных оттенков, но Крауш обожал темно-синие – их фиолетовый отлив вызывал в его душе необъяснимое предчувствие счастья.
Мэри так разогналась в погоне за уплывшим браслетом, что столкновение с бородатым мужчиной, стоящим по колено в какой-то луже, оказалось неизбежным. Она лишь успела взвизгнуть, заперебирала ногами в попытках остановиться, зацепилась за путаницу трав и начала полет навстречу судьбе. Её широко открытые глаза нервно метались в последней надежде отыскать удачное место для падения. Крауш замер. Прямо в эту секунду его предчувствия оживали в испуганных глазах летящей к нему девушки. И глаза эти были цвета самого синего мускари из всех, которые он когда-либо встречал. Тепло было слишком близко.