Недавно обнаружил целую статью, посвящённую серьёзной (по замыслу) критике одной моей статьи. И автор её одним из недостатков считает проникшую в текст неуверенность в своей (моей) правоте. А писал он свою похоже на меня: мысли излагаются по мере продвижения по разбираемому тексту. Я же запросто могу начать с заглавия, которое в конце надо бы исправить в связи с выявившимися обстоятельствами чтения, но – редко – всё же не исправляю. Грубо говоря, ввожу читателя в заблуждение. Лишь бы оставить у него впечатление в искренности написанного. (Вот критик и купился, а уже это не раскритиковал.)
Я же обожаю свою неуверенность. И чем дальше, тем чаше начинаю писать, ещё не зная, в чём скрытый смысл произведения, о котором я, вот, начинаю писать. Авось кривая вывезет!..
Вот этот портрет
уже несколько дней меня мучает вопросом, за что он мне нравится. Или красотой лица девочки (явно, ещё не девушки). Именно лица. Потому что она ещё вся по-девчачьи голенастая, нескладная. Или изысканной декоративностью: бежево-белой. Или – самое интригующее – художественным смыслом, то есть не тем, что видят глаза: красоту лица и декоративности. Но для последнего надо усмотреть что-то странное для времени создания.
Только когда мелькнул призрак странности, я сел писать.
Он в том, что платье – из зеркального материала.
Угаров сумел зеркальность замаскировать, сделав серое не превалирующим по площади.
Поиск в интернете со словами: «СССР», «зеркальный материал», - ничего не дал. Так я думаю, что за странность зеркальное платье сойдёт.
И тогда я себе позволил не считать ерундой такие слова, с чтения которых всё и завертелось:
«Интересно ознакомиться с характеристикой картины «Портрет Тани» (1971),данной на сайте Государственной Третьяковской галереи, которая подтверждает стремление автора к линейности, свойственное мастерам объединения «Мир искусства»: «Изображена дочь художника Татьяна Борисовна Угарова. В портретах, выполненных художником в 1960–1970-х годах, усиливаются графические принципы компоновки пространства и силуэта. На эффекте цветовых контрастов темного и светлого построен композиционный принцип данного портрета»» (https://академия-строганова.рф/uploads/catalogfiles/482_popov_text_dissertacia.pdf).
Что меня смущало?
«Мир искусства» это почти на 100% ницшеанцы, ультракрайние пессимисты. Красота в их произведениях – лишь часть «текста». Бестелесность в портретах Сомова – другая их часть.
Бестелесность здесь маскируется рваным нижним краем портрета.
Столкновение телесного с бестелесным даёт катарсис, подсознательное содержание которого – метафизическое иномирие, куда бежишь от непереносимости Этого мира. А непереносимость у тонкошкурых ницшеанцев – это хотя бы наличие в Этом мире смерти. Он же, Сомов, думается, особенно этим фактом чувствует себя ущемлённым. Он же исключительный. С иной ориентацией, чем все. – Вот бы исключительности ради и бессмертие ему было б кстати. А этого нет. – Как не прийти в отчаяние?
У Угарова никакой драмы в жизни не находится. Но вкус (я это называю вкусом) у него был: он чуял, что у того же Сомова, скажем, не просто красота. Вот он взял и повторил. Всё. – И бежево-белую декоративность, и коричневую обводку тела кое-где, и даже намёк на бестелесность (нерезкость между средним и безымянным пальцами на обеих руках, на икре правой ноги).
А не знать, что у Сомова плохая ориентация Угаров не мог. Но оценить Сомова как пригодного воспеть на бытовом уровне исключительность Угарову показалось возможным. Что он и осуществил.
То есть у Угарова – произведение прикладного искусства. Приложено к замыслу сознания: воспеть исключительность своей семьи в СССР, где это воспевать не принято. Обвести власть вокруг пальца.
И теперь я могу успокоиться.
И всё же Угаров прогорел. Ну кто его теперь помнит? – Надо было целиком отдаваться искусству, т.е. дожидаться, когда придёт вдохновение (то есть подсознательный идеал), а не ловчить умом.
22 февраля 2024 г.